ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Так он говорил, и каждое слово вонзалось, словно нож, в мое сердце; я чувствовал всю чистоту его души и сравнивал ее с собственным жульничеством и злодейством; ведь я хотел обманным путем использовать доброту святого отца, чтобы совершить новый грабеж; слезы брызнули у меня из глаз. Святой же старец думал, что они исторгнуты верой в милосердие божие, и тоже умилился.

Наступило воскресенье, которое пришлось как раз на день всех святых. Взойдя на кафедру, монах посвятил мне большую часть своей проповеди; он превозносил до небес мой поступок, тем более удивительный, что совершен был человеком столь бедным. Старец говорил обо мне так горячо, что возбудил сострадание всех верующих. Они тут же собрали для меня богатую милостыню.

В понедельник утром моя мать явилась к монастырскому привратнику и спросила, нельзя ли видеть того монаха: у нее, мол, есть до него дело. Отец привратник пожалел встревоженную старушку и тотчас же вызвал старца. Увидя святого отца, она упала перед ним на колени и рвалась целовать ему ноги, уверяя, что найденный на улице кошелек принадлежит ей и что она просит отдать его ради бога. Она описала в точности все, что лежало в кошельке, крепко запомнив мой наказ, и монах отдал ей кошелек.

Мать развязала тесемки, вынула один из трех дублонов, вручила его святому отцу и просила отдать мне в виде вознаграждения, а также подарила ему четыре реала на две мессы в помощь грешным душам, томящимся в чистилище; для сего употребления, по данному ею обету, и были предназначены эти деньги.

Затем она принесла кошелек ко мне и отдала все в целости и сохранности вплоть до последней булавки (я нарочно положил туда пакетик с булавками: сразу было видно, что кошелек принадлежит женщине).

Через два дня, в среду вечером, я снова отправился к моему монаху; у него уже был приготовлен для меня целый сундук одежды, которой хватило бы на десять лет, а также еще немного денег на первое время. Все это он передал мне с веселым видом и велел еще раз зайти на следующий день: он приискал для меня хорошее место. В указанное время я опять к нему явился; он спросил, умею ли я писать, и я показал ему свое искусство. Оказалось, что некая сеньора, муж которой уехал в Индию, ищет управляющего для надзора за ее городскими домами и загородным имением, и просит известить, по душе ли мне такая служба.

Я поблагодарил святого отца и сказал:

— Отче, я готов служить этой сеньоре со всем усердием, тщанием и преданностью. Но человек я не здешний, никто меня не знает, а ведь хозяйка, прежде чем доверить мне свои владения, непременно попросит представить чье-нибудь поручительство; у меня же поручителей нет. Вот это меня и смущает. Посоветуйте, святой отец, как быть.

И тут старец сказал:

— За этим дело не станет: я сам буду вашим поручителем.

Вообразите, как я обрадовался; дела мои с его благословения быстро шли в гору. Если хочешь обмануть святого, прикинься праведником.

ГЛАВА VII

Гусман де Альфараче, поступив в услужение к одной даме, обкрадывает свою госпожу. Его сажают в тюрьму и осуждают на галеры пожизненно

Велика власть привычки и в жестоких невзгодах, и в сладостном блаженстве! Но если в горе, помогая его сносить, привычка дает облегчение, то в счастье весьма вредна: привыкнув к счастью, мы пуще страдаем, когда его лишимся. Привычка издает и отменяет законы, укрепляет одни и подтачивает другие; подобно державному государю, она учреждает и упраздняет, и куда бы она ни влекла нас — в бездну порока или на стезю добродетели, туда клонится весь строй жизни нашей. И до такой степени мы — рабы привычки, что, достигнув благополучия, всечасно трепещем его утраты, а погрязнув в скверне, с великим трудом вырываемся из ее тенет.

Нет силы, могущей победить сию владычицу нашу. Люди прозвали ее второй натурой, хотя опыт свидетельствует, что сама натура не может ей противостоять, ибо привычка с легкостью портит и губит благие задатки. И когда она влечет нас к горькому, то умеет так его приправить и сдобрить, что оно кажется нам сладким. Зато в союзе с истиной привычка — всесильный монарх, чьи твердыни несокрушимы.

Не она ли понуждает бедного пастуха влачить дни в пустынных полях, в глубоких ущельях, на стремнинах высоких гор и скал, терпеть зимой стужу и ненастье, непрестанные дожди и бури, а летом солнечный зной, от которого сохнут деревья, раскаляются камни и плавятся металлы? Но хотя она укрощает даже свирепых хищников и ядовитых змей, смиряя их злобу и ярость, ее самое точит и обтесывает время — пред ним и она склоняется. Против времени ее сети что паутина против слона. Ибо если привычка — сила, то время — благоразумие и мудрость. И как пред творческим духом склоняются все силы человека, так и привычка покоряется времени.

Ночь следует за днем, мрак за светом, тень за телом. Непрестанную войну ведут огонь и воздух, земля и вода — все стихии враждуют меж собой. Однако солнце сильней их всех: оно рождает золото, дает жизнь и крепость всему сущему. Так и время следует за привычкой, враждует с ней, а порой ее укрепляет. Оно творит и разрушает, действуя исподволь, мудро и подражая в этом самой привычке, которая капля по капле камень долбит.

Привычка — наш враг, а время — друг. Оно обнажает ее хитросплетения, разглашая сокровенные ее тайны, в огне случая испытывая ее оружие. На опыте пробует оно чистоту ее золота, обличает цели ее помыслов и безжалостно объявляет во всеуслышание то, что мы тщимся скрыть.

Все сказанное подтвердилось на мне, слово в слово. Сколько раз я сбывал негодный товар, загребая незаконные барыши, сочиняя небылицы, чтобы набить цену, а на худой конец отдавал в долг, лишь бы с рук долой. И, грабя людей средь бела дня, я по давней привычке не выпускал четок из рук и с невозмутимым лицом божился: «Истинно так!» — хоть истина в моих устах и не ночевала! Время разоблачило все мои плутни. Сколько раз твердил я покупателям: «Клянусь вашей милости, самому обошлось дороже; от этой сделки мне ни реала прибыли, отдаю по дешевке лишь потому, что надо срочно платить за…» Тут я приводил всякие причины, хоть была всего одна — желание получить сто на сто и переправить монеты из чужого кармана в свой.

Сколько раз в дни преуспеяния я для пущей важности собирал у дверей своего дома толпу нищих — из расчета, из тщеславия, отнюдь не ради господа, ибо старался и хлопотал лишь о том, чтобы вознестись в глазах людских, чтобы показным благочестием и щедростью стяжать славу человека милосердного, совестливого, о спасении души своей пекущегося, человека, которому можно доверять. Продержав этих бедняков два-три часа на виду у прохожих, я раздавал скудную милостыню, за гроши покупая всеобщее уважение, дабы тем легче обирать легковерных.

Сколько раз я преломлял свой хлеб ради ближних: наевшись до отвала, остатки, которые все равно бы засохли или собакам достались, я делил на куски и раздавал нищим — не тем, кто более нуждался, а тем, кто станет громче прославлять мои дела. И сколько раз, когда замыслы мои расстраивались, я, от природы малодушный и трусливый, прощал врагам своим, смиренно вознося очи горе, а втайне злобствуя! Вслух я твердил: «За все хвала господу!» — хоть обида жгла мое сердце и отомстить мешала только проклятая трусость! Ежели для виду я вел примерную жизнь постника и святоши, то лишь затем, чтобы меньше тратиться и больше скопить. Зато когда угощался на чужой счет, когда тратил чужие деньги, тогда будто волк вселялся в мою утробу: ничто не могло ее насытить.

Усердно посещал я храмы, часто наведывался и в тюрьмы — не для того, чтобы помочь узникам, но чтобы завязать дружбу с тюремным начальством: может, и меня упекут, думал я, тогда знакомому скорей дадут поблажку. Если я бывал в богоугодных заведениях, если ходил на богомолья и участвовал в процессиях, если ревностно лобызал алтари и не пропускал ни одной проповеди на юбилеях и церковных торжествах, — то лишь ради доброго имени, из жадности к чужому добру.

91
{"b":"238026","o":1}