ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В таких забавах проходило время, у меня уже начал пробиваться на лице пушок. Ты, пожалуй, скажешь, что жилось мне весело, но то было веселье у позорного столба, с рогаткой на шее. Ничто меня не радовало, все претило. День и ночь я вздыхал по прежним своим утехам.

Став юношей, которому уже впору носить шпагу, я ожидал, что меня повысят в должности, — тогда я мог бы надеяться и на дальнейшее. Конечно, если бы дела мои того заслуживали, было бы мне повышение; но вместо того чтобы взяться за ум и примерным усердием склонить к себе сердце монсеньера, я повадился играть в карты и проигрывал все вплоть до одежды. Ни в чем я не знал удержу, а в игре тем более.

Все уловки и приемы, мне известные, пускал я в ход, особенно когда играл в примеру. А сколько их было! Сдавая всем по четыре карты, я брал себе пять и выкладывал выигрышные. Прежде чем открыть карту, сперва подсматривал, хорошая ли, а если нет, преспокойно открывал другую, уже проверенную, и выигрывал партию, плутуя без зазрения. Иногда усаживал рядом с собой помощника, «дьякона», который, притворясь спящим, передавал мне карту под столом. А порой напротив меня пристраивался «командир», который знаками показывал мне карты других игроков, да так хитро, что в жизни не догадаешься! Сколько раз, играя крапленой колодой, я сдавал партнеру пятьдесят два очка, а себе откладывал туза или пятерку, чтобы набрать пятьдесят пять или хотя бы пятьдесят четыре и выйти с лучшей игрой!

Когда же мы садились вдвоем против одного, игра была верная — обмениваемся картами, подбираем сброшенные и кладем их сверху, сговариваемся с «приманщиком», передергиваем, подбрасываем, а не то играем меченой колодой, стакнувшись с держателем игорного дома или с продавцом карт.

Ох, немало на моей совести обманов и плутней! Все шулерские приемы я превзошел, ничем не брезговал. Игра ослепляет людей настолько, что человеку умелому нетрудно нагреть руки. И будь это дозволено… Да, говорю «дозволено», ибо допускается же существование публичных домов во избежание большего греха. Точно так же хорошо бы в каждом большом городе учредить школы шулерства, где любители карт могли бы изучить все приемы, чтобы не попадать впросак. Ибо плоть наша легко поддается пороку и обращает в пагубную привычку то, что было придумано как невинная забава.

Да, пагубной привычкой становится все, чему предаются безудержно, преступая границы дозволенного. Карты были изобретены для увеселения души, для отдыха от житейских трудов и забот; но, переходя за эти пределы, они влекут за собой злодеяния, позор и грабеж, кои почти всегда им сопутствуют.

Я говорю о заядлых игроках, для которых карты стали постоянным занятием и привычкой. Разумеется, людям благородным лучше бы вовсе чуждаться игры, памятуя, сколько от нее зла и как часто она превращает порядочного человека в подлеца; если даже ты выиграешь, сколько придется тебе стерпеть от проигравшего оскорблений и угроз, обидных слов и дел, непереносимых для человека чести. Много и других зол влечет за собой игра, — но о них я и говорить не решаюсь, — а потому надлежит равно избегать и карт и игорных домов.

Но коль скоро страсти наши столь необузданны, было бы не только не вредно, но весьма полезно и важно ознакомить каждого юношу с правилами и условиями игры, а также с обманами и уловками картежников. И если уж хочется ему сорить деньгами, пусть тратится на сапоги, панталоны, манжеты, воротнички, пояса, манишки, на что угодно, лишь бы не разорял самого себя, как глупец, которого не только обыграют, но еще и осмеют.

Моим правилом было не садиться за карточный стол с тощим кошельком и вести крупную игру, выбирая партнеров, которые не боятся риска. Я же выигрывал и проигрывал, не задумываясь и не горюя. Из-за страсти к картам я стал нерадив к службе, ибо игроку не под силу справиться со своими обязанностями, тем более если он служит. Вот уж не знаю, что за охота господам держать слугу-картежника! Заведутся у такого деньжата, он тут же их спустит, а там пойдет играть за счет хозяина и опять продуется — под конец ему уже вовсе нечем платить, коль нет других доходов. Когда положено быть на месте, его не сыщешь, когда он нужен, не докличешься; так было и со мной.

Монсеньер искренне сокрушался и выговаривал мне; но ни увещания, ни упреки, ни посулы — ничто не могло меня образумить. И вот однажды, когда я где-то шатался, он сказал в присутствии прочих слуг, что любит меня и желает мне блага, но раз добром со мной не поладить, он намерен употребить хитрость — прогнать меня для виду на несколько дней, и тогда, может статься, я пойму свою вину и, познав свое ничтожество, смирюсь. Во все это время меня не должны лишать довольствия, дабы я с голоду не решился на злодейство. О, неслыханная добродетель, достойная вечной хвалы и подражания! Так надобно поступать всем, кто желает иметь честных слуг, — и другой на моем месте отдал бы тысячу жизней, лишь бы угодить такому господину.

Монсеньер позаботился даже о том, чтобы я не голодал! Да сохранит бог всякого от такой беды! Нелегко терпеть и прочие нехватки, но когда ты голоден, а есть нечего, когда приходит пора обедать, а обеда нет, когда ложишься спать на пустой желудок, — тут я не поручусь за сохранность первого же плаща, что попадется под руку.

Приказ монсеньера был исполнен и как раз в весьма трудную для меня минуту. Целые сутки перед этим я резался в карты напропалую и, продувшись в пух, остался без гроша, в одном кафтанишке да белых холщовых панталонах. Тогда я заперся в своей комнате, не смея показаться. Сперва хотел было притвориться больным, но раздумал: монсеньер так пекся о здоровье и нуждах своих слуг, что тотчас прислал бы ко мне лекарей; к тому же слух о моем проигрыше быстро разнесся по всему дому.

Заметив, что я не являюсь к столу, монсеньер ежедневно осведомлялся обо мне. Но слуги, зная его нелюбовь к сплетням и доносам, отвечали: «Он где-то тут». Наконец монсеньер, заподозрив, что со мной случилась беда, стал допытываться более настойчиво, и ему сказали правду. Он так был огорчен моим дурным поведением, так раздосадован моей дерзостью и бесстыдством, что приказал дать мне платье и выгнать из дому, как было задумано.

Дворецкий снабдил меня одеждой и выпроводил вон. Я обозлился, точно монсеньер был обязан вечно держать меня при себе, и вышел из дому, бранясь, с намерением никогда не возвращаться. Впоследствии меня не раз убеждали вернуться, передавали от имени монсеньера приветы и обещания простить, объясняли, что было это сделано лишь для моего блага. Но сколько ни говорили мне, что монсеньер по-прежнему меня любит и часто вспоминает, ничто не могло заставить меня смириться, я уперся на своем, воображая, что мщу за обиду. Подло я себя вел и подлую избрал участь, ибо не сумел быть благодарным господу за милости и благодеяния, оказанные мне монсеньером, этим святым человеком.

Справедлив был его приговор: кого нельзя смягчить добрыми делами и тронуть ласковыми словами, того должно укрощать суровым и безжалостным наказанием. Теперь я только руками развожу, о безумии своем вспоминая, — как я ничем не дорожил, будто ни в чем не нуждался! Как презрел добро, мне оказанное ни за что ни про что — не по уму, не по делам, не по заслугам! Как не умел сохранить его и не попытался заслужить еще больших милостей, на которые мог надеяться! Как быстро забыл о заботах монсеньера во время моего лечения! Как неблагодарен был за то, что он избавил меня от нужды! Как бесчувствен к его милосердию! Как беспечно пропускал мимо ушей его наставления! Как заносился, видя его кротость! Как противился ласковым увещаниям! Как глух был к любовным и строгим укорам! Как бессовестно испытывал его терпение! Как злоупотреблял его снисхождением! Как строптиво отвергал все попытки исправить меня! Как недостоин был его доброго обращения и не старался загладить свои проступки!

Будь жив один из двух моих отцов или даже оба, и те в лучшие свои времена не сделали бы для меня так много, не выказали бы столько любви и терпения, как монсеньер. Тот сносил мои бесчисленные и часто злые проказы, в которых я ничем не стеснялся, как если бы жил не в доме моего господина, а в своем собственном. Я держался с ним так неуважительно, будто он был мне ровня, но эта святая душа все мне прощала. Родной отец возненавидел бы меня и покинул бы на произвол судьбы за мои проделки. А монсеньер не возмущался, не гневался.

80
{"b":"238027","o":1}