ЛитМир - Электронная Библиотека

Это только кажется, что у кого-то в жизни все быстро происходит и получается. Когда смотришь на соседей, на друзей. Вот она беременная, а вот уже коляску катит по улице. Со стороны все легко и просто. А на самом деле все надо пережить день за днем, нудно, медленно и не очень-то приятно. Сначала Верку мутило. Потом изводила изжога. И худеть-то было некуда, но она похудела еще. Потом начал расти живот. И вырос настолько, что непонятно было: кто кого носил — Верка свой живот или он ее. Верку мотало вслед за животом, как мотает прицеп за машиной по дороге. Она с ужасом смотрела на себя в зеркало. Нос и губы почему-то увеличились в размерах, лицо приобрело негритянские черты. Ребенок изнутри частенько угощал ее хорошими пинками, она даже охала. Положение гнусное. Оставалось только терпеливо ждать и надеяться, не век же это будет продолжаться. Ела она скорее по принуждению. Михаил теперь ездил все чаще, возил ей фрукты, старался напичкать Верку, взывая к ее сознательности и угрожая, что, если она не будет есть, ребенок пострадает. Но, судя по тому, как он рос, страдал больше не ребенок, а Верка. Он высасывал из нее все, что ему было нужно, а Верка чахла. Бывает так, что какая-нибудь толстая баба всю беременность жрет и жрет, забыв обо всем, якобы в заботе о будущем ребенке, а потомство рождается хилым в знак протеста. И только вырвавшись на волю из толстой материнской утробы, начинает отъедаться. А бывает, наоборот, мамаша, тощая до безобразия, рожает богатыря на четыре с лишним килограмма. Вытянет он из нее все соки, ничего ей не оставив. То же самое с грудью. Давно уже замечено, что чем мясистее и больше грудь, тем меньше на нее надежд. А дамы с первым размером все кормят и кормят, и откуда что берется. Вот к этим вторым, как выяснилось, и относилась Верка. Организм был запрограммирован на материнство в ущерб собственным интересам. Если кто-нибудь начнет уверять, что беременность — нормальное состояние, можно смело плюнуть в глаза лицемеру. Но все плохое когда-нибудь заканчивается. Верка уже потеряла всякое терпение, и начало схваток не было для нее трагедией. Оно возвещало долгожданный конец этого кошмара, Михаил караулил ее уже три дня, взяв отпуск, а точнее, бросив свою фирму на ребят, то есть на произвол судьбы. Отвез Верку в роддом, волнуясь больше, чем она.

Глава 20

Как ни тошно и страшно было Верке — а кому тут хорошо? — она в перерывах между схватками с любопытством озиралась вокруг. Откуда вышла, туда и вернулась. Хотелось надеяться, что ненадолго. В глубине души Верка была уверена, что все закончится благополучно, и не очень-то боялась. Вспоминала Машу с ее непрошеными откровениями, то событие, с которого и начались в ее жизни перемены. Роддом, хоть и другой, и мать — молодая, красивая и жестокая. Боль скручивала Верку, как крепкие руки домохозяйки белье, равнодушно и безжалостно, все чаще и чаще. Орать она не могла. Мать стояла перед глазами, усмехаясь чуть презрительно. Она могла все перенести, и я смогу. Не буду орать. По коридору сновал персонал — акушерки, санитарки, врачи. Иногда заглядывали в палату. Кроме Верки там была еще одна страдалица. Ее только что привезли. Это была здоровенная бабища, весом за центнер, наверное. Схватки у нее только что начались, и она с любопытством смотрела на Верку, задавая ей кучу вопросов. Верка, с трудом отдышавшись после очередной схватки, отвечала. Да, первые роды. Сколько лет — двадцать пять. Кого хочу — все равно, лучше девочку. Бабища сообщила ей, что у нее первые роды закончились печально — ребенок умер из-за этих врачей. Не досмотрели, сволочи. Она и сейчас требовала кесарево сечение, но отказались. Сказали, что сама родит, потому что второй раз легче. Она сама — врач-стоматолог. В палату время от времени заходили акушерка и врач, щупали животы, слушали деревянными трубками сердцебиение. Верка лежать не могла, ходила по палате взад-вперед, а во время схватки цеплялась за кровать и сжимала изо всех сил руками. Руки уже болели, но так ей было легче. Бабище воткнули несколько уколов и ушли, а минут через пять Верка, переведя дыхание после схватки, услышала вдруг дикий вой. Бабища лежала на кровати и выла басом на одной ноте, не переставая. Толстая морда ее стала синей, глаза выкатились из орбит, в палату вбегал уже в полном составе весь дежурный персонал, толпясь возле ее кровати.

— Что случилось? — спрашивали, когда она смолкла так же внезапно, как и начала.

— У меня схватки, — сообщило чудовище с сизой физиономией уже спокойным и несколько злорадным тоном.

— Ну и что? А что вы так орете? У всех схватки, у нее тоже, — кивнули в сторону Верки.

— А я не могу терпеть. У меня живот болит, — ответствовала толстуха безапелляционным тоном. И тут же завыла, как будто включилась в розетку. Вой ее был страшен. И не находись Верка сама в такой же ситуации, она бы решила, что ее режут на мелкие куски. Сейчас же напарница начала ее бесить. Персонал хором пытался увещевать голосистую клиентку.

— Что вы делаете, как вам не стыдно, вас слышно на соседней улице. У вас только начало, а что дальше будет? Надо терпеть, — и так далее, и тому подобное. После уговоров баба взвыла еще громче. Из палаты всех как ветром сдуло, и Верка осталась наедине с этим монстром. Она уже забыла о собственных страданиях и опасливо косилась в ее сторону.

— Что смотришь? — вдруг спросила баба спокойным голосом. — Я боль не могу терпеть.

— А мне, думаешь, нравится? — зло ответила Верка.

Она уже поняла, что та преследует свои цели. Или на операцию напрашивается, раз ей отказали, или чего-то выклянчить хочет. Тут врач-стоматолог подошла к стене, открыла пошире рот, взвыла с прежней неутомимостью и начала методично бить по кафельной плитке нехилым кулаком. Рожа ее опять посинела, глаза выкатились из орбит. В палату опять вбежала акушерка, оценила обстановку и сама принялась вопить:

— Что вы делаете, вы же кафель отобьете, прекратите немедленно.

Но ее крик с трудом можно было расслышать. Баба продолжала свое дело. Верку саму уже скручивало, она чувствовала, что ребенок скоро вылезет наружу, появились потуги. Ей велено было идти в родзал. На прощание она обернулась в сторону как раз сделавшей перерыв соседки и сказала хриплым голосом:

— Ну ты меня достала, сука. На твою рожу смотреть совсем тошно. Заткнись лучше, не зли. — И потопала рожать, не дав бабе возможности ответить.

Ее уложили на стол и велели тужиться. Верка старалась изо всех сил, искры из глаз сыпались, и усилия ее были вознаграждены. Услышала сначала писк, а потом ей сказали: «девочка» и показали маленькое синеватое тельце. Маленьким оно показалось Верке, а на самом деле ребенок был крупным, четыре кило. Его завернули в пеленки и поднесли показать мамаше. Личико было крошечным, но таким аккуратным. Припухшие глазки закрыты. Верка изумленно вглядывалась в ребенка, еще не веря, что все позади. Девочку унесли, а Верку накрыли одеялом, сказав, что она полежит здесь, как положено, два часа. Вой из предродовой нарастал, хотя казалось, что громче орать уже нельзя. Слышались глухие удары по стене. Можно было подумать, что в соседнем помещении мечется взбесившийся слон, круша все вокруг. А акушерки, не стесняясь Верки, крыли бабу на чем свет стоит. Обсуждали, как она будет лежать на столе.

— Точно, задавит ребенка, сволочь. В прошлый раз было то же самое, мне Надька рассказывала, она у нее роды принимала. Надо звать подмогу. Кто эту корову держать будет? Сбегай в хирургию, у них там, я видела, два практиканта дежурят, пусть придут, ее скоро в родзал брать.

Верке, конечно, хотелось отдохнуть и полежать в тишине и покое, но не тут-то было. Бабу уже волокли в родовую. Послышался топот, в родзал ввалилось двое здоровых парней в белых халатах.

— Ребята, помогите, — завопила радостно акушерка, — хорошо, что вас нашли. Сейчас она начнет тужиться, держите ноги, а то ребенка задавит. А ты заткнись, дура! Надоела уже всем. Чего орешь? Работай теперь, и не ори, а то опять без ребенка останешься, поняла? Давай, тужься!

45
{"b":"238750","o":1}