ЛитМир - Электронная Библиотека

Ничего особенного с Антониной Викторовной, правда, не случилось. Вскоре после происшествия она ушла на пенсию и проводили ее с почетом: и грамотой наградили, и благодарность объявили, и много хороших слов сказали. А все же прокурор Октябрьского района Владимир Николаевич Речков, по всей вероятности, чувствовал, что точка над «и» не поставлена, что история Августинович не завершена. Тогда прокурор попросил руководителей торга собрать всех заведующих магазинами, сослуживцев Антонины Викторовны, приехал на это собрание и рассказал все, как было. И о том, как Августинович разоблачила воров, и как воры ее оговорили, объяснил, почему необходимо было возбудить дело, разъяснил, в каком случае советское правосудие считает человека виновным, а когда он полностью освобождается от обвинений и подозрений. И все встало на свои места.

Легко было это сделать? Конечно. Но часто ли работники следствия, прокуратуры, суда поступают так же? Боюсь, что нет. Тут разные бывают объяснения. Одним это кажется некими «телячьими нежностями»: подумаешь, мол, великое дело, скажи спасибо, что все обошлось. Других текучка заедает. Третьи полагают, будто извиниться — это чуть ли не подрыв престижа, хотя честность и откровенность способны лишь укрепить престиж.

Прокурор Октябрьского района г. Красноярска мог бы и не пойти на собрание. Значит, заслуженный и честный человек остался бы с пятном на долгие годы, пусть это пятно и не «официальное». И тут, нам кажется, нельзя полагаться лишь на добрую волю служителей правосудия. «Милосердие, — как заметил юрист и философ прошлого, — должно быть исключено из хорошего законодательства». Глубокая мысль, несмотря на ее кажущуюся жестокость. Нельзя в правосудии полагаться на такой шаткий фактор, как доброе сердце или жалостливая душа. Нам представляется: то, как закончилось дело Августинович в Октябрьском районе г. Красноярска, должно быть не исключением, а нормой. Не только нравственной, но и строго оговоренной буквой закона, — официально, в присутствии коллектива, гласно снять вину. И закон, и его служители, и все, кто с законом сталкивается, от этого только выиграют.

Не очень уж многое сделал прокурор Октябрьского района, но, мне кажется, он проявил не формальное, а истинное уважение к закону и человеку. А эти два участника правосудия — человек и закон — связаны в нашем социалистическом государстве неразрывно. Из уважения к закону неизбежно вытекает уважение к человеку. В этом существо, смысл советского правосудия.

„ТРЕТЬЯ СИЛА“

Богиню правосудия, как хорошо известно, изображают с завязанными глазами, с мечом в одной и весами в другой руке. Символика абсолютно ясная. Она во многом соответствует реальным условиям работы судей. В их руках чаши весов, на одну кладутся доказательства обвинения, на другую — оправдания. Но вот повязка… Во-первых, если отойти от символики, ее приподнимает сам закон, устанавливая допустимые для данного деяния пределы наказания, во-вторых, личность подсудимого, в-третьих… в-третьих, одно очень сложное обстоятельство, которое и не обозначишь одним термином, не выведешь из одного истока, не объяснишь единой причиной. Эта «третья сила» стоит не между обвиняемым и защитой, а иногда сверху, иногда снизу, порой где-то сбоку. И нередко эта сила срывает с судей повязку беспристрастности и объективности, если ей не противостоит высокое чувство долга перед законом, глубочайшее уважение к самому принципу правосудия.

Помню, как рассматривалось уголовное дело, фабула которого была хоть и трагичной, однако же и довольно банальной: убийство из хулиганских побуждений. Вещественные доказательства, показания свидетелей, признания обвиняемых — все предвещало быстрый и благополучный исход процесса.

К тому все и шло. Тезисы и пункты обвинительного заключения подтверждались судебным следствием. Встал очередной подсудимый — Колов. Ему задали традиционный вопрос:

— Признаете вы себя виновным?

— Да, я полностью признаю себя виновным.

Все ясно, кажется. Признание обвиняемого хоть и не является абсолютным доказательством вины, но всегда производит впечатление. Никто же сам себе не враг, А тем более, что подсудимый признался в таком страшном преступлении, как «умышленное убийство из хулиганских побуждений».

— Расскажите все, что вы знаете по настоящему делу…

События разворачивались так. Трое парней — Иванов, Бавыкин и Якушин пошли смотреть кинофильм в клуб «Октябрь», расположенный в Москве на Фабричной линии. На этот же сеанс пришли несколько подростков из другого дома. Во время сеанса Якушин повздорил из-за места с Коловым. Тому показалось, будто его хотят избить после сеанса, и он шепнул дружку, чтобы тот позвал ребят.

После кино у клуба появились знакомые Колова — Малинин, Окунев и др. Колов с Якушиным принялись «выяснять отношения». Вступились защитники с каждой из сторон. Сначала была перебранка, потом легонькая потасовка. Колов крикнул: «бей длинного», указывая на Иванова, парня двухметрового роста. Тот бросился бежать. Ребята за ним. Причем случилось так, что Колов замешкался, а потом стал догонять ребят.

Что произошло там, куда побежали обе ватаги, сказать трудно, ибо было это в темноте и в драке. Но только когда ребята возвратились к клубу, Иванов лежал мертвый. На теле его были две ножевые раны.

Началось следствие. На первых допросах Колов показал, что не знает, кто нанес роковые удары Иванову. Он в избиении не участвовал и встретил ребят, уже возвратившихся от Мазутного проезда. Напротив, Малинин признал, что догнал Иванова и «пырнул» его. Так что вопрос об одной ране был ясен. Но на теле погибшего две смертельные раны. Кто же нанес вторую? У Колова был сапожный нож, «но перед киносеансом я отдал его Окуневу просто посмотреть». Окунев, однако, отрицал этот факт: «Никакого ножа я даже не видел».

Пока следователь выяснял, кто же нанес вторую рану, Колов вдруг изменил показания: «Я говорил неправду. Ребята не виноваты. Убил я». И начал подробно рассказывать следователю, как все происходило «в действительности». Да, теперь недостающие звенья в цепи доказательств заняли свои места.

И вот суд…

— У меня, — дает показания Колов, — был отцовский сапожный нож, а перед сеансом я взял еще охотничий у Малинина. С обоими ножами сидел в кино. Когда оно кончилось и ребята побежали за Ивановым и его товарищами, я задержался, верно. Но потом обогнал всех, подбежал к Иванову. Ударил его сначала одним ножом, потом другим… Где ножи? Один отдал Малинину. А другой бросил в пруд…

— Подсудимый, вы говорите, что обогнали всех. Но там узкий проход. Вы что, растолкали ребят? Или другим путем бежали?

— Нет, этим же. Я вперед вырвался…

— Но как? Подсудимый Окунев…

В «совершенно ясном» деле судьи не хотят оставить ни одной сомнительной детали, каждое показание, каждое звено цепи доказательств они подвергают критическому анализу. И в каких-то звеньях цепь уже не кажется столь прочной.

В самом деле. От клуба ватага ребят бежит за Ивановым по единственной в этом месте тропке. Колов стоит у клуба. Потом бежит с ножом в руках, обгоняет ребят, убивает Иванова, возвращается и встречает ватагу, которая уже идет обратно. И ребята не видели, как он дважды пробежал мимо них!

Сомнительно? Безусловно. Суд устанавливает, что признание Колова появилось после очной ставки, во время которой Малинин задал «выразительный» вопрос: «Скажи, кто нанес обе раны?» И Колов вдруг изменил показания: «Оба удара нанес я».

На суде были зачитаны выдержки из писем, которые Колов писал родным и знакомым и которые, по мнению следствия, подтверждали его вину. Но вину ли они доказывали? — сомневаются судьи.

Из письма брату: «Витька, ведь ты меня знаешь, что я для друга ничего не пожалею. Ты пишешь, что я дурак. Но иначе я поступить не мог. Жребий пал на меня».

Из письма другу: «Юрка, мне все это надоело. Дурак, дурак, дурак — только и слышу. Юрка, что бы ни было, я буду стоять на своем. Передай это матери… Пусть она не тратится… Она, мать, поймет, иначе я поступить не мог».

Из письма девушке: «Таня, ты просишь, чтобы я написал всю правду. Но этого писать нельзя… За себя я не боюсь, но не хочу, чтобы моим друзьям было хуже, чем мне. Ведь все произошло из-за меня, поэтому я считаю, что самый большой срок должен получить я. Попробуй понять сама…»

5
{"b":"238955","o":1}