ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

СИНИЕ ФОНАРИ

Синие фонари (сборник) - i_002.jpg

Перевод М. Анисимова

Синие фонари (сборник) - i_003.jpg

У нас на родине, в Египте, синие фонари были некогда символом угнетения, мрака, символом оккупации[6].

И если случается, что такой же синий мрак окутывает жизненный путь человека, то мысль его мечется, чувства не находят выхода…

Но однажды, — это было в оккупированном англичанами Египте, — сквозь синий свет затемненных уличных фонарей прорвались первые проблески зари Свободы. Значит, рано или поздно, если только человек несет в себе свет, он сможет одолеть окружающий мрак, и никакие беды, никакие печальные обстоятельства не остановят его…

Зло иногда порождает добро…

Порой прозрачный ручей вытекает из болота, тлеющие угли вспыхивают ярким пламенем.

Вот в чем секрет синих фонарей, если только у них есть какой-то секрет…

I

События, о которых пойдет речь, произошли летом 1916 года. Читатель, наверно, улыбнется: кому интересна такая давность!

Эти события и в самом деле происходили давно, более сорока лет тому назад. Но они так запечатлелись в моей памяти, что иногда мне кажется, будто все это было лишь вчера.

То, о чем вы узнаете из этой повести, оставило неизгладимый след в моем сердце…

Александрия… июль 1916 года.

Великая война, — я имею в виду первую мировую войну, — шла уже почти два года. И ни один человек не мог предсказать, когда она кончится, кто окажется в ней победителем, а кто — побежденным.

Тоска вселилась в сердца людей. К тому времени подводная война достигла своего апогея. Не проходило дня, чтобы газеты не сообщали о потопленных кораблях. Александрию до отказа забили люди, которым был отрезан путь на заграничные курорты Востока и Запада.

А тут еще на город-порт, как саранча, обрушились солдаты английской оккупационной армии. Они разнились и цветом кожи, и обличием, объединяли же их одинаковая военная форма да знамя, под которым они сражались. Мы встречали этих вояк на улицах по утрам и по вечерам. Они расталкивали прохожих, свысока поглядывали на всех, надменные, самодовольные. Опустошали магазины, бесцеремонно теснили египтян в кафе, ресторанах и клубах, всюду занимали лучшие места, предоставляя нам негодовать и возмущаться.

Мы испытывали тяжелый гнет, мы задыхались от унижения. Мандат, навязанный нам оккупационными властями, позорная зависимость от иностранной державы ярмом висели на нашей шее. Мы роптали, не скрывая своего возмущения. И хотя вокруг нас жизнь кипела, мы, граждане своей страны, чувствовали одиночество, уныние и опустошенность. У себя на родине мы оказались чужими! Хозяином был иноземный солдат. Пришельцы держались спокойно и уверенно. Нам же, коренным жителям, оставалось лишь подлаживаться к ним. Чтобы подняться выше по общественной лестнице, завоевать уважение, нужно было первым долгом одеваться по-европейски и, пересиливая себя, говорить на чужом языке.

Я и сегодня помню слова мальчишки, который иногда чистил нам ботинки, когда мы сидели в своей кофейне. Как-то он с горькой усмешкой сказал: «Мне бы хоть разок побыть «хавагой»[7], а там можно и помереть!»

II

Мы собирались обычно по вечерам в кофейне на Набережной Восточной гавани. Почти никому из нас не было и двадцати лет.

Усевшись, как обычно, за крайний столик на тротуаре, мы пускались в обсуждение последних новостей. Обмен мнениями проходил живо, но с оглядкой и вполголоса, к тому же, конспирации ради, собеседники старались выражаться иносказательно и весьма туманно.

Несмотря на преследования, мы пытались оказать хоть какое-то сопротивление оккупантам и настойчиво призывали соотечественников бойкотировать их. Нужно сказать, что нам изрядно мешали люди колеблющиеся и малодушные, а также торговцы и все те, кого бойкот отнюдь не устраивал, так как немедленно сказался бы на содержимом их кошельков. Однако это нас не останавливало. Мы считали, что исполняем патриотический долг; нас не смущало то, что на первый взгляд большой пользы наша деятельность не приносила.

Своим предводителем мы избрали аль-Итра, который был самым старшим среди нас, и беспрекословно ему подчинялись. Он принадлежал к консервативной, весьма религиозной семье, был женат, имел детей и любил пофилософствовать. Говорил он хорошо, пересыпая речь стихами и образными сравнениями.

Все мы восхищались его красноречием и ценили его энтузиазм, однако, когда он пускался в нравоучения, невольно переставали его слушать и погружались в свои мысли, устремив взгляд на море. Вокруг нас царил полумрак. Набережную освещало лишь несколько синих фонарей, которые, как щит, заслоняли нас от вражеских подводных лодок и прочих опасностей, грозивших с моря.

При свете этих затемненных фонарей мы и наслаждались вечерним покоем и влажным дыханием моря, расположившись за столиком в облюбованной нами кофейне. Сквозь зевоту внимали мы поучениям нашего друга аль-Итра: «Будьте благочестивы и набожны! Вера дает опору в жизни. Храните ее и просите Аллаха указать вам правильный путь». Здесь он приводил слова поэта:

Пусть смерть неизбежна, ты перед ней не дрожи:
Встречай ее смело, голову выше держи.

И еще:

И высокое происхожденье не избавит от униженья.
Только в смертном бою с врагом, в борьбе для тебя спасенье.

Бейт[8] следовал за бейтом, а нами овладевала тоска — вывести нас из уныния, вернуть к жизни могла теперь лишь «она». Да, только «она»!.

Она возникала перед кофейней в синем полумраке, окутанная таинственностью, очарованием и соблазном. При ее появлении все взоры обращались к ней, и даже наш блестящий оратор умолкал.

Черная мулаа[9] подчеркивала стройность ее девической фигуры. Высокие каблучки сообщали походке особую грациозность.

В то время редко можно было встретить египтянку, расставшуюся с покрывалом, поэтому в каждой женщине, отважившейся на подобный шаг, нам чудилась какая-то особая пленительность.

Она шла, гордо подняв голову, не оборачиваясь, спокойно и уверенно, как идет газель по лесной чаще.

Лицо ее было прелестно. Она никого не удостаивала улыбки и только изредка тихонько улыбалась сама себе.

Она была женщиной легкого поведения, «ночной птичкой». И если по ее виду нельзя было этого сказать, то лишь потому, что держалась она весьма скромно и не выставляла свою красоту напоказ.

Мы провожали ее глазами, и еще долго после того, как она исчезала во мраке, пребывали в сладостном полузабытьи.

Очнувшись, мы снова слышали голос аль-Итра, говорившего, впрочем, без большой уверенности:

— С этим непотребством надо бороться — бороться в первую очередь, прежде чем с англичанами! Необходимо очистить страну от скверны!

Но мы пропускали его слова мимо ушей. Взоры наши были обращены к морю, и перед нами продолжал витать образ девушки в мулаа.

Она исчезала так же внезапно, как и появлялась, да и видели мы ее далеко не каждый день. Сидя с приятелями, я постоянно с нетерпением ждал ее и, если она не показывалась в обычное время, впадал в уныние и тревогу.

III

В тот вечер мои друзья опаздывали, и я сидел в кофейне один. Некоторое время я наблюдал за прохожими и, еще издалека увидев ее силуэт в синем свете фонарей, стал следить за ее приближением.

вернуться

6

18 декабря 1914 г., то есть во время первой мировой войны, Англия объявила свой протекторат над Египтом и оккупировала его, создав там основную базу своих войск на Ближнем Востоке. Это вызвало в народе стихийное недовольство. В стране быстро росли националистические настроения. Оживилось национально-освободительное движение.

вернуться

7

«Хава́га» — по-арабски «господин» в обращении к европейцам.

вернуться

8

Бейт — двустишие (арабск.).

вернуться

9

Мула́а — накидка, верхняя одежда арабских женщин.

2
{"b":"238987","o":1}