ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Здесь "отовариваются" моряки всех стран мира. Вся торговля в небольших магазинчиках для моряков монополизирована индусами. Они умеют привлечь покупателей и хорошо улавливают дух времени. У многих магазинов русские названия. На русском языке вывески: "Москва", "Лайка", "Космонавт". Как не заглянуть? Расчет на русский патриотизм оправдывает себя. Все продавцы объясняются по-русски.

Саша Лесков направляется в "Москву". Доктора за ним, как за опытным гидом. В дверях их встречает низким поклоном улыбчивый толстяк хозяин, одетый по-европейски. Он не закрывает рта, сияя золотом вставных зубов, тараторит на ходу:

В тропики годен - pic_5.jpg

– О, русский, большевик – хорошо, капиталист – плохо! Я не есть капиталист, я тоже рабочий.

Из-за прилавков раскланиваются продавцы – молодые худощавые индусы.

Широко улыбаясь, хозяин пробует петь: "Москва – столица, моя Москва". Над прилавком надпись: "Бери больше – платить будет меньше".

Сервис явно поставлен на политическую основу. Невольно думаешь, что неудобно уйти, ничего не купив.

Шевцов подошел к прилавку с часами. Выставлено множество моделей – красивые циферблаты, сверкающие браслеты. Часы японской фирмы "Сейко".

Продавец сжимает в кулаке несколько часов, поднимает над головой и роняет их на толстое стекло прилавка. У Шевцова холодеет в груди. Индус смеется, обнажая десны зубов:

– Хороший часы! Бери, товарищ, можешь бить молотком, купаться в море, заводятся сами, десять лет гарантии.

Часы действительно неплохие, но первая получка…

Саша хочет купить себе туфли. Продавец тотчас заваливает его коробками. Шевцов стоит рядом и бесцельно смотрит по сторонам. Покупать ему здесь ничего не нужно.

К нему подходит хозяин.

– Что-нибудь желаете?

– Нет, спасибо.

– Тогда присядьте, отдохните.

Подходит продавец и ставит стул. Шевцов садится. Подходит другой продавец и бархоткой стирает с его туфель пыль.

– Может быть, просто посмотрите модную обувь, что-нибудь примерите?

Раньше чем он успевает ответить, продавец уже развязал шнурки и разул его. Доктору неудобно, что индус возится с его пыльными туфлями.

А тот уже приносит линейку, снимает мерку с ноги и высыпает рядом вторую гору коробок. Продавец надевает Виктору на ноги одну, вторую пару и сам же бракует их. Третья пара приводит его в восторг:

– Сеньор, взгляните! Вы же родились в них! – Подбегает хозяин. Начинает мять кожу, стучать по подошвам. Кажется, ему до слез жалко расставаться с этими туфлями.

– Двенадцать фунтов, всего двенадцать фунтов за такую кожу!

Шевцов колеблется, он вовсе не за этим пришел.

– Десять фунтов, сеньор, платите десять!…

– О'кей, только для вас – берите за восемь. Но это между нами! – заговорщически шепчет хозяин покупателю в ухо.

Неловко уйти теперь, когда тебе спели "Москва – столица", дали стул, почистили обувь, надели на ноги и зашнуровали новенькие штиблеты. А туфли действительно удобные и легкие…

В соседнем отделе продаются игрушки. Но какие! Глаз не отвести. Длинношерстные собачки в натуральную величину, с модными прическами, с медалями смотрят, как живые; роскошные заводные автомобили светят фарами, мелодично гудят клаксонами. И чего-чего только нет!… Цены, правда, ни с чем несообразные, но коммерсанты хорошо осведомлены об отцовских чувствах советских моряков. Здесь Виктор увидел многих семейных офицеров "Садко". И сам не удержался. Купил для дочки обезьянку, похожую на Кристи: светло-рыжую, шелковистую, ростом с годовалого ребенка, с детскими доверчивыми глазами.

Из магазина доктор и Лесков выходят с большими пакетами. Они смущенно переглядываются и без слов переходят на другую сторону, где нет магазинов и где на солнышке, прищурив глаза, спокойно стоит и покуривает рязанскую трубочку Василь Федотыч.

– Ну что, пошли дальше? – невозмутимо спрашивает он.

Перед ними неожиданно открывается океан. Прямо на пляже молодой улыбчивый испанец продает "хот-доги": жарит сосиски, вкладывает их в разрезанные пополам обжаренные булки и поливает острейшими приправами. Тут же на мангале истекают соком бараньи шашлыки по-грузински…

Белозубый испанский кацо свернул друзьям по "хот-догу" и небрежно бросил фунты в железную тарелку. Ветер подхватил зеленые кредитки и сбросил их на песок. Продавец засмеялся:

– О, английский фунт упал совсем низко…

На набережной вдоль пляжа – плетеные стулья и столики. Над головой – рекламный щит: "Лас-Пальмас – лучшее место для больных с ревматизмом и астмой!" И рядом плакат: "Только здесь вы можете купить бутылку шотландского виски за 1 фунт и 20 сигарет за 3 шиллинга!" Тоже для больных?

Они уселись в скрипучие стулья и поднесли ко рту ароматные "хот-доги". Ветер с океана бесплатно нес целебную водяную пыль.

Через несколько часов "Садко" уже вышел из порта и медленно огибал остров, чтобы пассажиры могли полюбоваться им с моря.

Гран-Канария – удивительный остров. Над золотистыми пляжами поднимаются высокие конусы холодных гор – потухшие вулканы. Их склоны то покрыты тропическими зарослями, то переходят в настоящие песчаные пустыни. Рядом с банановыми плантациями уживаются сосны и ели, рядом с сахарным тростником растут огурцы и помидоры.

За ужином на десерт подали Канарские бананы.

Обдирая золотистую кожуру, четвертый помощник Круглов многозначительно сказал:

– Бананы растут только на континентах, примыкавших к древней Атлантиде!

– Правда? – удивился Вадим. – Дай-ка тогда еще попробовать, – сказал он, выбирая самый крупный банан.

Сразу после отхода объявили по трансляции: "Сегодня, в 21.00, в столовой экипажа профсоюзное собрание".

В каюту главного врача забежал Лесков. Как всегда, вид у него был, как у спринтера, – сейчас пригнется и рванет к финишу.

– Док, привет! Пойдем на собрание – посмотришь, какой у нас народ.

– Что, особый? – улыбается Шевцов.

– Конечно, особый – "садковцы"! Кругом чужие страны, чужие люди, а мы, как маленькое плавучее государство. Борта – граница. Руки вытянул за борт – и ты уже за границей. Поэтому народ у нас сплоченный, крепкий. Один на судне не проживешь…

Шевцов уже понял: на теплоходе есть что-то, что подавляет человека. Стальные борта – их не перешагнешь. Железный распорядок – он сковывает цепью. И еще – это вечное присутствие океана. Он, как удав, обвивает своими холодными кольцами, смотрит в иллюминаторы завораживающим взглядом…

– Да, – признается доктор, – на людях легче. Одному в каюте тяжело, как в клетке. Бывает, что улыбка – как спасательный круг. На земле это как-то девальвируется.

– Не берусь судить землю, – смеется Саша. – Я уже три года почти без берега.

Они выходят из каюты. В коридорах людно, моряки переговариваются, смеются. Кто после вахты – в форме, кто после душа – с мокрой головой. Идут в спортивных костюмах, в джинсах. Девушки – в брюках.

На собрания приходят охотно – давно не виделись, соскучились друг по другу. Обычно все по местам – на вахтах, в каютах, вместе собираются редко.

Всем интересно, кто что скажет. Слушают внимательно.

А столовая-то в носу, и качка здесь страшная. В носу и корме размахи качки самые большие. У Шевцова в глазах темнеет от этих взлетов и падений, отливов и приливов крови. Сутками на качелях, день и ночь, попробуйте!

Выступающие говорят просто, без бумажек. Труд моряков тяжел. Есть и профессиональные вредности – куда от них денешься. Но прежде всего – психологические. Изоляция, отрыв от семей и близких людей, от Родины, от земли, информационный голод, чувство неизвестности и тревоги. Вокруг – замкнутое пространство и замкнутый круг людей.

И смена климата – за несколько дней зима переходит в лето и так же быстро возвращается обратно. Сдвиг времени – за один переход через океан часы отводят назад на восемь часов. И на столько же вперед – на обратном пути. День путается с ночью, днем слипаются глаза, а ночью мучает голод. Все бродят, как лунатики, по судну и просят у докторов снотворное.

27
{"b":"239010","o":1}