ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глава двадцать вторая. Июнь 1943

Строительство аэродрома. — Разговор с Бородавкиным. — Оборона Пышно. — Что такое подвиг? — У меня автомат отказал. — Мои спасители. — Вера Маргевич. — Нельзя себе предначертать путь

В середине мая 1943 года началась блокада Полоцко-Лепельской партизанской зоны. Начался новый отрезок жизни, полный напряжения, мне пришлось быть не только бойцом, но и строить аэродром, принимать самолеты.

В мае я был далеко от лагеря. Вернулся, лагерь был уже брошен. Навстречу бросилась Эсса, в нашей землянке ждал меня Николай Гутиев, и сразу я узнал новости.

Немцы рвались в Пышно. Взятие деревни открывало им вход в зону и давало возможность расчленить партизан, чтобы уничтожить бригады по одной. Сейчас в Пышно стоит отряд Короленко, сдерживая наступление двух батальонов немцев, бои там не прекращаются ни днем, ни ночью. Положение тяжелое, немцы ожидают прибытия вспомогательных частей с артиллерией, танками и самолетами, чтобы, как они пишут в газетах, уничтожить наконец Пышно, этот «оплот бандитов».

— Дубровский перевел штаб под Старинку, — рассказал Николай. — А твои картины приказал снять с подрамников и переправить за линию фронта.

Семь картин, которые висели в штабе, скатали в рулон, вложили в медную трубу от локомобиля, запаяли, приделав к трубе шлеи, чтобы можно было взять на спину, и направили группу в глубь партизанского края с приказом: «Охранять, как знамя бригады».

Позднее картины были переправлены самолетом на Большую землю в Центральный штаб партизанского движения. Прибыли они в трудное для наших бригад время и, как мне рассказывали, произвели в штабе огромное впечатление. В таких условиях, когда блокада, казалось, захлестнула партизанский край, там существует картинная галерея, пишутся портреты лучших партизан и картины.

Николай дожидался меня в лагере по распоряжению Дубровского, мы должны забрать с собой все необходимое из наших художнических вещей и пробираться в Старинку, с нами пойдет кинооператор Маша Сухова, прибывшая из Москвы, она уже отсняла наш лагерь, и теперь нам поручено сопровождать ее к Дубровскому.

Вышли мы утром. Километрах в пяти от лагеря услышали вой самолетов, немцы начали сбрасывать термитные бомбы, поджигая лес. Падает бомба, взрывается, и уже ползет огонь по земле и, дойдя до сухой ели или сосны, вдруг с треском охватывает ствол до самой вершины. Я прятался в корнях вывернутых деревьев, в ямах, бросаясь на дно, за мной бросалась Эсса, изо всех сил старалась подлезть под бок, жалобно скулила. Снова и снова — вой проносящихся самолетов, разрывы и ползущий огонь. Дым уже окутывал весь низ леса, огромными факелами полыхали сухие деревья. Жар от огня не давал дышать. Пробирались то ползком, то, закрывшись пилоткой, быстро перебегали открытые места, жар нестерпимо жег лицо. Скатились в ручей, ручей был мелкий, но хотя бы половина тела в воде, мокрая одежда снижала накал жара. Гул самолетов стих, но мы спешили, нужно выбираться, чтобы не попасть под новый налет, и наконец попадали в густой лес с высокими заросшими мхом елями, сюда еще не успели добраться фашистские летчики.

Мы прошли через огонь, через горящий лес, но Эсса в какой-то момент исчезла. Она нашла другой путь и нагнала нас, когда километра три уже мы отошли от пожара, видно, какое-то у нее чутье было, что она в сторону от нас ушла, а вышла с другой стороны лесом, который не успел загореться.

Доскажу здесь про Эссу. Прошло время, я уже был в Москве, а Эссу видели люди в Антуновском лесу. В зиму сорок третьего — сорок четвертого года вышедшие из блокады партизаны вернулись в лагерь и там жили, подремонтировав землянки. Эсса все время рядом крутилась, ждала у нашей землянки, хотя уже она спуталась с волками, с волчьей стаей. Но к месту еще долго приходила.

* * *

В Старинку прибыли вечером. Бригада стояла в лесу недалеко от деревни. Явился к Дубровскому в штаб и сразу получил задание срочно организовать площадку с кострами для приема грузов с самолетов.

— Ночью должны быть самолеты, — объяснил Федор Фомич, — сбросят мешки с оружием. Зажжешь три костра через пятьдесят шагов. Самолет даст зеленую ракету, ответишь тоже зеленой. Тогда начнут сбрасывать. Следи, пока парашюты в небе, куда их относит, иначе не отыщешь. Потом возьмешь десяток людей из наших с подводами, найдете мешки и свезете в штаб.

Я поднялся идти, но Дубровский остановил меня:

— Погоди, Николай, сядь. — И спросил неожиданное: — Ты об аэродромах имеешь представление?

Я ответил, что имею. В первую неделю войны мне пришлось один день работать на маскировке аэродрома в Москве, так что аэродром я видел.

— От и добре, — сказал Дубровский. — Будешь строить аэродром, надо принимать самолеты с боеприпасами и вывозить раненых. Поручаю это дело тебе. До двенадцати жди самолетов, а к трем подойди в Старинку, там возьмешь всех, кого мобилизуем из населения. Строить будешь здесь. Площадка должна быть тысяча на тысячу метров. Знаешь бугор за Старинкой по дороге на Ушачи?

— Так ведь там болото!

— Там и бугор. Так вот: бугор снимешь, болото засыпешь. Другого места нет, уже проверено. У Мишки в кавэскадроне коня возьмешь, иначе с ног собьешься. Срока не даю. Но быстрей и быстрей. Сам видишь, что в Пышно творится. Если возьмут Пышно, прямым ходом через Тартак к нам покатятся, и тогда аэродром не потребуется.

На мне лежала обязанность построить площадку, а Бородавкин должен обеспечить систему укреплений вокруг, сделать дзоты. После дежурства у костров и суеты с оружием в штабе нужно было срочно осмыслить, как замостить болото, как расставить людей и организовать необычную для них и для меня работу, на подготовку к которой, даже на внимательный осмотр местности у меня пока не было времени.

В первую ночь попробовали косметические меры: срезали лопатами землю и забрасывали места, где выступала вода. Но земля быстро раскисала, и сверху опять выступала вода. Тогда один из мужиков посоветовал:

— Надо фашины класть, землей не замостишь болото. Так я впервые услышал это слово «фашины». Нужно

было класть бревна в основание, на дно болота, затем слой хвороста из тугих вязок и уже сверху забрасывать все землей. Вот это и будут фашины.

Со следующего дня всех, у кого были подводы, отправил по окрестным деревням и хуторам разбирать сараи и брошенные избы на бревна; остальные заготавливали хворост, а я тем временем начал обмерять веревкой площадку и забивать колья. И тут обнаружил, что квадрата тысяча на тысячу нет и не может быть. Кроме того, площадь аэродрома получалась наклонной, углы ее, несмотря на фашины, будут западать. Выход был один: замащивать не весь квадрат, а диагональную дорожку. Это позволит удлинить взлетную полосу, а что до наклона, то самолету даже легче будет взлетать, беря разбег с горки, и при посадке тормозить лучше, идя вверх по наклонной. Я знал о случае в бригаде Мельникова, там тяжелый самолет приземлился, а подняться не смог, загруз в рыхлой площадке. И я решил скрыть истину, но категорически делать полосу, делать капитально, чтобы можно было принять даже тяжелые самолеты.

Объем работ был огромен. Две трети площадки приходились на болото, одна треть — на бугор. Работало на строительстве около двух тысяч крестьян из окрестных деревень. Приходили на площадку еще затемно, да это и хорошо, так как не летали самолеты. Трудно было руководить людьми, только что подмятыми с постели стуком в окно плетки конного: «Выходите! Фашист приближается, надо строить аэродром». Но все больше и больше вырисовывались очертания посадочной полосы. Укладывали фашины. Землю брали, снимая бугор в центре площадки. Договорился с крестьянами, что буду отпускать тех, кто закончил урок, и люди приходили в четыре часа, еще было совсем темно, возили землю. Делали быстро, напористо, выполняя очень большие нормы, и в одиннадцать я уже всех отпускал по домам и начинала работу вторая смена. Стояла первая декада июня, и каждого ждало дома свое хозяйство.

107
{"b":"239031","o":1}