ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Слушая их, Юки задавала себе вопрос: а они с мамой могли бы ссориться из-за такой ерунды? Вполне вероятно. Но она бы не стала просить маму помочь ей, а потом жаловаться на нее подружкам. Это двуличие. Если бы она говорила кому-то о маме, то только хорошее. Конечно, мама выправила бы все ее неумелые швы, распутала нитки и сама бы научила ее, как правильно обращаться со швейной машинкой. Мама была мастерицей на все руки.

Та майская встреча с мачехой на лестнице обернулась для Юки серьезным растяжением связок. Две недели она не могла бегать, и вместо этого пришлось плавать в бассейне. Ей отвели крайнюю дорожку. Когда мимо нее в фонтане брызг проносились мальчишки из сборной школы по плаванию, она только успевала отворачиваться и зажмуриваться. У нее часто сбивалось дыхание, и, наглотавшись воды, она подолгу откашливалась и с неприязнью думала о мачехе. Однажды в бассейне ей пришла в голову мысль: а что если вспомнить в деталях вещи, сшитые для нее мамой, и нарисовать их? Зачем? Юки беспокоилась: события последних трех лет могут незаметно стереть ее воспоминания о матери. Ведь бывает, когда записываешь что-то на магнитофон, а потом нечаянно, по небрежности стираешь старую, но дорогую сердцу запись.

С того дня Юки стала делать цветными карандашами эскизы своих платьев и блузок, любовно сшитых мамой. Даже узоры вышивки восстанавливала в памяти. Этот альбом для рисования Юки по обыкновению запирала в ящик письменного стола. Иногда какой-то образ маминого шитья всплывал в памяти неожиданно, в пути или на занятиях в школе, и Юки с нетерпением ждала вечера, чтобы запечатлеть его в альбоме. Здесь же был «восстановлен» и любимый сервиз мамы, уничтоженный мачехой.

Расскажи она о своих причудах подругам или даже преподавателю живописи, они бы, наверное, посмеялись, но она ничего не могла с собой поделать.

Дуршлаг наполнился уже наполовину. Юки взглянула на часы — оставалось пять минут. Что за придира, эта госпожа Сакаки, отвела ей на сбор «украшений» всего десять минут! Вызвалась бы другая девочка, учительница не была бы так педантична.

Опустившись на колени, Юки подобрала с земли горсть сосновых игл. От них шел запах горного воздуха. Иголки легли поверх кленовых листьев. Так, остается три минуты. Юки вскочила с земли и быстро зашагала по бетонной дорожке к главному корпусу школы, где размещалась биологическая лаборатория. Через окно Юки увидела стеклянный сосуд с лягушками, стоявший на столе преподавателя. Она подобралась вплотную к стене здания, укрываясь за кустарником, заглянула сквозь стекло внутрь. В лаборатории никого, но к уроку все готово. На столе, кроме банки с лягушками, — микроскопы, скальпели, ножницы. Разглядывать лягушек было некогда. Интересно, заперты ли окна изнутри? Четвертое окно податливо скользнуло вверх. Юки поставила дуршлаг на подоконник, взобралась на него и спрыгнула. Очутившись в лаборатории, она бросилась к столу преподавателя. В банке было по меньшей мере двадцать лягушек — крупные, наверное, больше ее кулака. Юки приоткрыла крышку сосуда — в нос резко ударил запах формальдегида.

Она стояла на улице у крематория, а внутри него сжигали тело ее матери. Из трубы крематория валил черный дым, у него был тяжелый солоноватый запах. С немногочисленными родственниками она вошла внутрь помещения. Огонь превратил кости матери в груду мельчайших обломков. Согласно буддийскому обряду, прах покойной надо собрать в урну, которая будет храниться в храме. Родственники матери в полном молчании сгребали то, что от нее осталось. Юки тоже собирала обгоревшие осколки костей — они казались ей острыми, как бритвы, и все внутри у нее нестерпимо болело.

Лягушки пахли по-другому, но горло у нее перехватило так же, как тогда, в крематории. Она положила крышку банки на стол, вздохнула, обхватила сосуд обеими руками и шагнула к окну. Банка оказалась тяжелой. Юки, высунувшись из окна, с трудом перевернула ее вверх дном. Дохлые лягушки шлепнулись между стеной и кустами. Она поставила банку на подоконник, отдышалась и глянула вниз: вряд ли кто-то заметит злосчастных лягушек: колючий кустарник — надежное укрытие.

Дуршлаг по-прежнему стоял на подоконнике. Взгляд Юки на мгновение задержался на красных листьях и на сосновых иглах.

Схватив пустую банку, она бросилась к раковине, под горячей водой быстро вымыла ее и, схватив дуршлаг, прислушалась. Из коридора — ни звука. Из дуршлага она высыпала листья и сосновые иголки в пустую теперь банку и закрыла крышкой: листья и иголки заполнили ее почти доверху. Поставив сосуд на прежнее место, Юки взобралась на подоконник и, глянув налево и направо — никого! — схватила дуршлаг, сбросила его вниз и спрыгнула сама. Теперь, зажав в руке ручку дуршлага, словно эстафетную палочку, она со спринтерской скоростью помчалась обратно в рощицу. Десять минут истекли давным-дав- но, в срок, установленный госпожой Сакаки она не уложилась, но украсить блюда девочки вполне успеют. Довольная своей проделкой с лягушками, Юки наклонила ветку клена и стала быстро обрывать с нее яркие листочки.

Глава 10

ЗОЛОТОЙ КАРП (август 1974)

Отец сидел в своем кабинете за письменным столом в черном вертящемся кресле. Юки вошла и остановилась около него. Повернувшись к дочери, он протянул ей белый конверт.

— Меня попросили передать тебе это.

На конверте было только ее имя, на обратной стороне — имя тети Айи, написанное тушью. Юки встревожилась: после свадьбы отца тетку она не видела ни разу. Отец, нахмурившись, барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Юки хотелось поскорей уйти к себе и прочитать письмо.

— Ты еще что-то хочешь мне сказать? — с нетерпением спросила она.

— Может, прочтешь письмо?

— Прочту, у себя в комнате.

— Ну что ж, — вздохнул отец, — дело твое.

Юки, повернулась, чтобы уйти, но отец остановил ее:

— Этот твой конверт был вложен в другой, где лежало еще письмо тети Айи ко мне... Отправлено было на мой служебный адрес.

Юки кивнула. Она регулярно, раз в месяц, писала тете Айе и бабушке с дедушкой, но ответа не получала! Единственным письмом за последние пять лет от родственников по линии матери было приглашение на свадьбу — прислал его два года назад Сабуро, самый младший из ее дядей. Отец отдал Юки то письмо за обедом, конверт был уже вскрыт.

— Пошли ему поздравительную телеграмму, — сказал он. — И извинись, напиши, что ты, к сожалению, не сможешь приехать. Деньги на телеграмму я тебе дам.

— Спасибо, не нужно. Я ему лучше письмо пошлю.

— Только обязательно покажи письмо отцу, перед тем как его отправить, — вмешалась мачеха.

— Я никому не показываю своих писем, — с вызовом ответила Юки.

Мачеха встала из-за стола и вышла из кухни, с треском захлопнув за собой дверь. Отец посидел еще несколько минут и последовал за ней. Юки ушла к себе, не закончив обеда. Отцу следовало извиниться за бестактное поведение своей жены, но, с другой стороны, он и не поддержал ее, не настаивал на том, что письмо нужно ему показать. Ладно, и на том спасибо. А конверт с приглашением вскрыла, наверняка, она, а не отец.

Сейчас, сидя в кабинете, он говорил вполне дружелюбно.

— Ты вовсе не обязана читать адресованные тебе письма при мне или показывать их мне.

— Конечно, нет. Тем более, что тетя Айя запечатала конверт и написала на нем мое имя.

— Разумеется, но не надо вспыхивать по пустякам.

Юки промолчала.

— Думаю, это письмо тебя обрадует, — продолжал отец. — Твоя тетя сообщила мне, что выходит замуж. Если хочешь, поезжай на ее свадьбу.

Юки молчала: ее удивил мягкий тон отца.

— Я знаю, ты сердишься на меня за то, что я не отпустил тебя на свадьбу дяди.

Юки снова промолчала: что тут сказать?

— Дело в том, что я ничем твоему дяде не обязан. Он для меня почти чужой человек. Тетя Айя — другое дело. Ты жила у нее целый год, она заботилась о тебе, и я перед ней в долгу. Я просто обязан отпустить тебя на ее свадьбу. Таким образом, я как бы ничего больше не буду ей должен. Понимаешь меня?

19
{"b":"239034","o":1}