ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Чьих детей она учила? — переспросил Плетнев, продолжая готовиться к операции.

— Их же детей и учила, — пробурчал старлей.

— Парадокс! — выдохнул в сердцах Плетнев. — Им бы спасибо ей сказать, а они, суки, вон что делают…

— Какой там «спасибо»! Их полевые командиры ясно сказали: никакой учебы для чеченцев. Кто не выполнит приказ — того под расстрел.

Плетнев бросает взгляд в сторону до смерти уставшего старлея.

— Вот как? Значит, дегенератами хотят видеть своих детей? На такое, я думаю, способны только те, кто сами являются дегенератами. Теперь я понимаю, почему эта война никак не закончится…

Что он имел в виду, я не знаю, но я задумался над его словами. Я тщательно мыл руки мылом и думал о том, как все-таки несправедливо устроен мир, где зло постоянно берет верх над разумом. Если так дальше пойдет, то что нас ждет в следующем тысячелетии? — подумал я. А ведь оно уже совсем рядом.

Потом мы долго боролись за жизнь Крымовой. Мы сделали все, чтобы спасти ее, но она умерла. Позже я побывал в Старопромысловском районе Грозного, видел дом, где жила Крымова. Домишко был одноэтажным, и находился он на городской окраине. Его мне ученики Крымовой показали. Я угостил их за это дешевыми конфетами, которые оказались в моей полевой сумке.

Небольшой заросший яблонями и увитый виноградом дворик. Это родительский дом Крымовой. Здесь она появилась на свет, здесь родились ее дети. За что ее убили? — пытался понять я. В самом ли деле за то, что она не выполнила приказ чеченских вождей, запретивших детям Чечни ходить в школу? А может, просто за то, что она русская? И в том и в другом случае убийство выглядит диким. Расскажи кому об этом за границей, сочтут за сумасшедшего. Ну не может быть, чтобы за такое убивали.

А я и сам уже не верю своим глазам. Проткнет грозненский садист иглой от шприца глазенки маленькой девочки, которая окажется на моем операционном столе, а я подумаю, что мне снится дурной сон; прирежет моджахед забавы ради русского старика, и я решу, что это я смотрю по телевизору какой-то идиотский фильм ужасов… И взрывы в Грозном мне уже покажутся киношной пиротехникой, и отрезанные головы солдат я сочту за собственную фантазию, и распоротый живот беременной женщины, из которого будет торчать тельце неродившегося человечка, я приму за больное свое воображение… Все, все, все в этой страшной войне будет для меня теперь лишь тенью чужого мира, цепью невероятных вещей, но ни в коем случае не реальностью. С ума сходят постепенно, и это я знал. Наверное, я тоже потихоньку сходил с ума и уже не понимал, где есть правда, а где искажение моего восприятия.

После всего увиденного я просто не знал, что и думать. Нет, я знал, что есть на свете великое зло, но чтобы зло было настолько откровенным и изощренным, не знал. Ну за что детей-то, стариков, беременных женщин? — не понимал я. Но еще больше не понимал, когда русские жители Грозного, с кем мне приходилось общаться, начинали наперебой говорить о том, какой хороший их город, какие хорошие живут в нем люди, в том числе чеченцы… Боже мой! — поражался я. Что это, обыкновенное людское заблуждение или же бред больных людей, которых война лишила разума? А мне опять: чеченцы — прекрасные люди, толковые, мудрые… Да о чем они говорят! — кричало во мне все. Да разве не ваших детей и стариков они убивают и уводят в рабство? Наших, говорят, и тем не менее…

Нет, я в самом деле сходил с ума. Я сник. Глаза мои застила кровь убиенной учительницы Крымовой, которой незадолго до смерти удалось убедить военные власти осажденного Грозного выделить стройматериалы на ремонт школы. Святая простота — иначе не скажешь.

Конец декабря… Утром на деревьях и кустах нечаянный жалкий обреченный снег. Не пойму, то ли я где-то это слышал, то ли же у меня само собой родилась эта сумасшедшая лирика. А впрочем, что тут странного: я ведь сходил с ума.

Я поделился впечатлениями с Плетневым. Дескать, не могу понять, то ли вижу сон, то ли это преисподняя дьявола. А он мне: это, дескать, у тебя мозги устали каждый день видеть зло. А я и так понимал, что очень устал и что психика на пределе. Чтобы окончательно не сойти с ума, стал пить. Думал, это поможет. После Чечни военные возвращаются домой или же сумасшедшими, или агрессивными. Они способны на все. С ними там занимаются психотерапевты. У нас здесь нет психотерапевтов, и их нам заменяла водка.

— Зачем столько пьешь? — спросил меня Плетнев. — Погибнешь ведь.

А я ему:

— Пью из принципа. А что до моей погибели — так не все ли равно, где погибнуть, здесь или же по возвращении из Чечни. Впрочем, из Чечни я никогда уже не вернусь…

— «Пью из принципа», «не вернусь из Чечни», — с иронией в голосе повторяет мои слова Плетнев. — Что-то я не пойму тебя, Митя… А, кстати, ты знаешь о том, что слово «принцип» уже сделало свое черное дело в истории? Нет? Так вот послушай… 28 июня 1914 года сербы и боснийцы поминали погибших в свое время в битве при Косовом поле воинов князя Лазаря. В день печального юбилея в Сараево прибыл наследник престола Австро-Венгерской империи эрцгерцог Франц Фердинанд. Тот самый, который был одним из инициаторов аннексии Боснии и Герцеговины. Подпольная группа «Молодая Босния» принципиально решает: «Смерть!» Пистолет доверили восемнадцатилетнему Гавриле Принципу… Сечешь? Гаврило не промахнулся — были убиты эрцгерцог и его жена. Убийцу схватили, но к смертной казни не приговорили: ему было только восемнадцать, а на смерть осуждали начиная с двадцати. Прожив еще четыре года, национальный герой Югославии скончался в тюрьме. А к тому времени на полях Первой мировой войны погибли десять миллионов человек, а еще двадцать миллионов были ранены и контужены. Вот тебе и принцип.

Выслушав Плетнева, я только пожал плечами. Дескать, интересно, черт возьми, рассказываешь. Слушать тебя — одно удовольствие.

— Кстати, — снова возвращается майор к тому, с чего начал, — разве ты не знаешь, что чрезмерное увлечение спиртным мешает хирургу? Вчера на операции я видел, как дрожали твои руки. Смотри, Митя, плохо кончишь.

Я ничего ему не сказал. Я сам знал, что кончу плохо.

XXVII

В медсанбат снова завезли раненых. Плетнев тяжело вздыхает. Да сколько можно? — спрашивает он. Кажется, уже всех чеченцев в Грозном перебили, а раненых все везут и везут. Кто же, мол, их стреляет? Не свои же?

Конечно, не свои, но нам известны были случаи, когда попадало и от своих. Бывало, назовет разведка не те координаты — вот артиллерия и лупит по квадрату, где закрепились федералы. А тут еще и авиация подключится, ракетчики. Такой фейерверк устроят — живого места не останется.

Но это одно, а бывало и совсем другое. Лежали у нас как-то в медсанбате трое тяжелораненых, к которым то и дело наведывались ребята из военной прокуратуры. Мы сразу смекнули, что дело здесь нечистое. А потом один прокурорский капитан за бутылкой спирта нам все и выложил.

В родительский дом солдата, который служил в Чечне, пришло письмо за подписью командира части. Так, мол, и так, уважаемые родители. Ваш сын, 1979 года рождения, водитель, рядовой такой-то, выполняя боевое задание, верный военной присяге, погиб 29 ноября 1999 года. Смерть наступила при исполнении обязанностей военной службы. Следом в городской газете появился некролог. Дескать, администрация и военный комиссариат города с глубоким прискорбием извещают, что 29 ноября 1999 года, выполняя боевое задание по обеспечению антитеррористической операции в Чечне, верный военной присяге, погиб уроженец нашего города водитель N-ской войсковой части рядовой такой-то.

На похоронах были сослуживцы погибшего, которые привезли цинковый гроб с телом убитого, они-то и шепнули что-то родителям. Те сразу давай писать письмо в одну из центральных газет. «…После ссоры из-за нетопленых палаток наш сын и трое его товарищей подрались с пьяными контрактниками, бывшими дежурными по пункту сбора колонн. Один из дежурных, схватив автомат, выпустил в мальчишек несколько очередей. Наш сын погиб, остальные с тяжелыми ранениями были отправлены в медсанбат».

33
{"b":"239039","o":1}