ЛитМир - Электронная Библиотека

Андрей встал, потянулся и побрел на кухню, где окопалась супруга.

— Здороваться надо! — сухо прозвучало ему навстречу.

Сафьянов, опасаясь, что его голос прозвучит сейчас слишком заискивающе, предпочел промолчать.

«Неужели пронесло? — думал Сафьянов, удивляясь тому, что сегодня не было привычного ора. — А что, собственно, произошло? У Мишки Дракова сидели. Скажу: сидели, мол, у Мишки, я звонил ей, трубку не брала… Ах да, автоответчик… Между прочим, — вспомнил Сафьянов, — я ведь действительно, кажется, звонил — она трубку не брала, на автоответчике должно было записаться».

Окрыленный, он напустил на себя недовольный вид, чтобы перехватить инициативу.

— Где ты была вчера? Я тебе звонил весь вечер. Мы у Мишки Дракова сидели…

— Где звонил-то? Где звонил, пьяная твоя харя, не помнишь уже, что делал!

— Как не помню?

Оксана с торжествующим видом нажала кнопку. Лента автоответчика не хранила сафьяновского голоса.

— Но я звонил…

— Я уже слышала, под утро заявился…

— У Мишки Дракова сидели…

— Врешь, — с уверенностью констатировала Оксана, я тебя вчера ждала весь вечер, видики взяла, чтоб вместе посмотреть. Цыпленка поджарила, до трех ночи ждала. Думала, хоть позвонишь.

— Я звонил…

Оксана махнула рукой. От жалобного ее голоса, от просящего взгляда у Сафьянова сжалось сердце. Оксана, словно специально, чтобы добить Андрея, заплакала горько и безнадежно.

— Говорю же: у Мишки сидели…

— Мне так вчера было плохо, так хотелось поговорить с тобой, просто посидеть… Я так тебя ждала…

«Лучше бы орала», — подумал Сафьянов.

— Я для тебя на все готова, — хлюпала носом Оксана, — я все тебе прощаю, все терплю…

В огромной их квартире, слегка пробиваемый гулом улицы, густо и тревожно отливая пыльным светом, нагревался воздух жаркого летнего дня.

Замигал, заскрипел автоответчик, Андрей крутанул ручки, и динамик громко заговорил:

— Алло, алло, Андрей, ты дома? Возьми трубку. Алло, Оксана, Андрей, возьмите трубку, — звучал резкий голос Кати Померанцевой.

— Твоя… — поджав губы, сказала Оксана.

Андрей схватил трубку.

— Привет, — проворковал он, — что это тебе не спится в такую рань?

— Андрей, Алевтина выбросилась из окна. Сегодня ночью. Алевтина выбросилась из окна, — внятно повторила Катерина и повесила трубку.

Сафьянов ошарашенно уставился на Оксану.

— Она говорит, что Алевтина выбросилась из окна.

Оксана молчала, обдумывая услышанное. Наконец спросила:

— Откуда она знает?

Сафьянов пожал плечами.

— Перезвони ей, — сказала Оксана, — и спроси, откуда она знает.

Глава 2

О Ларисе Павловне Верещагиной, тридцати одного года, уроженке города Москвы, разведенной, детей нет, образование высшее, МГУ, факультет журналистики, было известно также, что занимается она астрологией, имеет солидную клиентуру.

Воротов решил лично поговорить с лучшей подругой покойной Алевтины Коляды. Кто, как не лучшая подруга, способен выложить всю подноготную, высказать домыслы и догадки, на первый взгляд совершенно не имеющие отношения к делу, но дающие масштабное, исчерпывающее представление об объекте исследования. Кто, как не лучшая подруга, взглядом, жестом, интонацией может сказать об объекте такое, что не вычитаешь и в десятках томов опросов свидетелей. «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Словом, на лучшую подругу стоило посмотреть.

Перед дверью Воротов замялся. Десять утра. В такой час посещение дома женщины, которая не ходит на службу, грозило тем, что он застанет хозяйку неумытой и в халате, чего деликатный Воротов не любил. Тем не менее он твердо нажал на кнопку звонка.

Увидев на пороге человека, протягивающего красненькую книжечку, из которой следовало, что податель сего имеет непосредственное отношение к раскрытию особо важных дел Московской прокуратурой, Верещагина и глазом не моргнула. Сказала: «Проходите».

У хозяйки была фигура, называемая в нашем современном, богатом на неточные и скороспелые эпитеты языке — спортивной. Джинсы, тоненькая маечка — хрупкая десятиклассница. Если бы не серьезный взгляд взрослой женщины.

Лариса Павловна провела Воротова на кухню, церемонно испросила разрешение предложить кофе. Поставила на стол красивые чашки, красивые тарелки с красивыми бутербродами. Если холодильник у хозяйки этого дома был желтый, то кафельная плитка была желтой тоже. Если лампа была красной, то тут и там бросались в глаза красные цветовые пятна: поднос, кастрюля, огромное пластмассовое яблоко, и, уж конечно, красными были занавески и скатерть на столе. «Вообще такая кухня, — подумал Воротов, — в наше время может быть только у не замотанной жизнью женщины: вытереть пыль со всех этих безделушек — полсмены у станка отпахать».

Воротов и Верещагина обменивались ничего на значащими светскими фразами. Лариса не выдержала первой:

— Итак, Игорь Владимирович, у вас ведь серьезное дело ко мне…

Воротов молчал, решая, с чего начать разговор. В глазах Верещагиной было нетерпение, однако она улыбнулась.

— Ведь вы не хотите сказать, что пришли ко мне немножко подлечить ваш Меркурий?

— Меркурий? — замялся Воротов. — Да, хотелось бы понять, что у меня с Меркурием творится…

Верещагина смерила прокурорского работника оценивающим взглядом.

— С удовольствием наблюдаю, Игорь Владимирович, глядя на вас, какое удивительное сочетание дает Солнце в воздушном знаке и Марс — в огне. Пришли к совершенно незнакомому человеку, легко с ним общаетесь, держитесь спокойно. Я бы даже сказала, что у вас Марс-то скорее всего в Стрельце. Холодноватый, прости Господи. Но тем не менее я вас слушаю внимательно.

Воротов просиял своей стеснительной улыбкой.

— А Солнце у меня тогда где?

— А Солнце у вас, Игорь Владимирович, скорее всего в Весах. Для Близнецов вы слишком спокойны, до Водолея не дотягиваете: разрушительности в вас нет. Стало быть вы родились где-то с двадцать второго сентября до двадцать третьего октября.

— Потрясающе, — искренне признал Воротов.

— И с Меркурием у вас все в порядке, Игорь Владимирович. Вы, Игорь Владимирович, напрасно меня проверяете так примитивно.

Вдруг лицо Верещагиной помертвело, она поднялась, сказала: «Простите», — вышла из кухни. Вернулась, словно в маске печали и горя. Наметилась морщинка у переносицы. Лариса стала выглядеть на свой полный тридцатник.

— Я вас слушаю, — тихо сказала она.

Воротов впал в недоумение. Припоминал: «Может, я ее чем обидел?»

Но раздумывать было некогда — пауза зависла в воздухе, как мерзко жужжащий комар, изготовившийся для укуса.

— Я к вам, Лариса Павловна, по поводу Коляды Алевтины Григорьевны. Вы с ней знакомы?

— Знакома, — осторожно произнесла Верещагина.

И Воротов вдруг почувствовал опасность, исходящую от этой милой, чуть, может быть, легкомысленно играющей женщины.

— Расскажите мне, пожалуйста, о ней. Как можно подробнее.

Удивительно, как менялось лицо этой женщины. Вернее, как отражались на ее лице все переживаемые ею эмоции. Вот сейчас она почувствовала себя обиженным, слабым ребенком, которому предлагают при игре в казаки-разбойники выдать местонахождение секретного штаба. Потом собралась. Схватилась за сигарету, как за гарантию независимости и взрослости.

— Подробно об Алевтине? То, что знаю? Знаю ее лет пять. Мы с ней дружили. Ну, насколько это вообще возможно. Наши отношения были даже скорее деловыми. Она учила меня старым способам гадания, я ее — немножко астрологии. Но она была абсолютно неспособной. Даже удивительно. Ведь гадала-то она прекрасно. Впрочем, экстрасенсорике она меня учила — к этому уже я оказалась абсолютно неспособна. Да. Это все же особый талант. Я ее любила, в общем. У нее был сложный характер, никто не назвал бы ее доброй. Но все-таки…

— Лариса Павловна?

— А?

— Почему вы говорите об Алевтине Григорьевне в прошедшем времени?

3
{"b":"239040","o":1}