ЛитМир - Электронная Библиотека

— Что надо? — прошелестели белые сухие губы.

Куцые ресницы не дрогнули, глаза не открылись. Кудряшов неловко потоптался, потом, узрев чайник на электрической плитке, кинулся к нему как к доброму знакомому, мотанул из стороны в сторону: есть вода! Воткнул вилку в розетку, снял с плеча сумку, шуганул кошку со стола, стал выкладывать свертки со съестным. Хозяйка приподнялась, уставилась на еду.

— Ты кто?

— Я опер. — Кудряшов, радостно улыбаясь, застыл с батоном хлеба в руках.

Женщина смерила его недоверчивым взглядом.

— Честно, — заверил ее Слава.

— Что надо-то?

Не дождавшись ответа, откинула одеяло, коснулась ногами пола, пытаясь нащупать тапочки. Выцветшие техасы были украшены серыми заплатами на коленках, немыслимых размеров старая вязаная кофта была не первой свежести. Хозяйка нашарила на тумбочке гребень, воткнула в жидкие волосы. Руками оттолкнулась от кровати и встала. Молча вышла. Когда вернулась, Кудряшов уже разливал по заскорузлым кружкам только что заваренный чай.

Женщина неодобрительно окинула взглядом стол с разложенными на тарелках сыром и колбасой. Сгребла принесенное Кудряшовым, отставила в сторону, не тронув хлеб и два кусочка «Докторской».

— Щедрый какой, — промямлила, — мне этого на неделю хватит. — Хлебнула чаю. — Сладкий, — улыбнулась вдруг беззащитно, по-детски.

Кудряшов кивнул на коробку с белыми кубиками сахара. Женщина встала, нашла на полке стеклянную банку, аккуратно переложила туда рафинад, вернула банку на полку.

— Таня, — тихо окликнул Кудряшов.

Женщина испуганно заозиралась, задвигалась напряженно, остановила тяжелый взгляд на лице незнакомца.

— Вы меня не бойтесь. Я ничего плохого вам не сделаю.

Женщина, внимательно вслушиваясь в звук его голоса, с собачьей надеждой посмотрела Кудряшову в глаза.

— Я пришел к вам, чтобы только спросить… Только спросить об Алевтине. Если не хотите — не отвечайте. Не надо. Попьем чаю, и я уйду.

Женщина молчала, вглядываясь в чайную глубину.

— Отчего же, — наконец сказала она, — спрашивайте. А лучше я сама вам расскажу. Мне есть что рассказать. Не верите? Не верите…

Она откинулась на спинку стула, вольготно положила ногу на ногу. Не смотрела на Кудряшова. Уставилась на темную жидкость, в которой отражался искоса падающий свет от щелки в завешенном старым тулупом окне.

— Я пришла работать в школу, мне сразу дали вести литературу в девятом классе. Мне было двадцать пять. Им — по пятнадцать. Они смешные были. И я тоже. Ночами стихи сочиняла и вздыхала на луну. И они вздыхали на луну и сочиняли стихи. Но я уже несчастней была, опытнее их — у меня уже была дочка, Верка. Я ее сразу после школы родила. Без мужа, от большой любви. Оставила у родителей, поехала в институт поступать. Поступила. А все впустую. Но тогда я не знала, что все впустую. Знала бы — сразу умерла бы. Подохла бы под забором еще тогда. Но как было знать? Как можно узнать, что все напрасно? Никак. Инстинкт самосохранения всегда шепчет: все будет хорошо, надейся на лучшее. И даже сейчас. Даже сейчас…

Окончила институт, пошла в школу работать. Они меня любили. Я заводная была, веселая и нестрогая. Силы были. Мальчишек в моем классе — всего девять. Остальные двадцать три — девчонки. А моя дочка все болела. Привезу ее от родителей, в сад походит неделю — и болеет. Я с ней сижу. А кто детей-то учить будет? Я ее опять к родителям везу. Там Верка в школу пошла. Она мне всегда чужая была. Не могла я ее любить. Чужая. Капризная. Вечно в лишае каком-то. Некрасивая. И писалась все время. Гадость. Какая это гадость, когда дети писаются! Я на эту дачу сменяла свою комнату в коммуналке. Не могу я, когда все писаются вокруг. Когда все вокруг рыбу жарят — не могу. Одна хочу быть. А он, его дразнили Робином. Да, Робином звали. Робин Гудом, справедливым и благородным. Я-то всегда замухрышкой была, но тогда еще был азарт шарфик под цвет туфель подбирать. Гм… Смешно. Старалась выглядеть. Зачем? Сколько сил на это потрачено. А-а…

Весна была. Солнышко грело. Он мне цветы дарил, поджидал, когда я из школы пойду, — провожал. На летних каникулах случилось. А в конце первого полугодия десятого класса его мамаша уже пришла мне морду царапать. Да, точно, не на летних каникулах, а в декабре она пришла.

Скандал. Из школы меня выгнали. По статье «За нарушение трудовой дисциплины». Вот мудаки! Не привыкать — пошла дворником работать. Потом в газету заметки писать стала. Взяли стажером. А Робин рос, рос. Да и вырос. Школу окончил. И мы поженились. Да. Ну и что? Тоже мне событие. Писатель. Творил. Но это фигня все. Я переживала, что из-за того, что он на мне женился, у него детей не будет. У меня-то была дочка, да. Мне во как хватало — за все про все. Допереживалась. Но это тоже была фигня. Главное — его талант. Творчество. Надо было ему пробиваться. Пробиваться трудно. Все места заняты. На подножке плацкарта только и остались свободные места. Ну и что, что Робин меня поколачивал? Поколачивал — не в этом дело. Худо-бедно, прожили с ним пятнадцать лет.

Он стал известным. А я все переживала, что у него детей нет, раз он со мной, старой, связался. Выкидыш за выкидышем. И такой токсикоз каждый раз — как будто каждая клеточка моя теплым противным молоком заполнена. Гадость. И выкидыши, выкидыши без конца. А я все говорю: нет, буду стараться. Как же так, у него из-за меня детей не будет, как же так…

Ну вот, наконец-то. Полгода на сохранении. Родила. Мне уже за сорок было. Но — родила, чтобы он не корил себя всю жизнь, что со старухой связался. Чтобы не корил. Ванечкой назвали. В честь отца Робина.

У него день рождения. Я готовлю что-то. Выписалась уже с ребенком. Кормящая мать. Готовлю гостям, ему. Малыш в комнате посапывает. Гости. У меня платье красивое такое. А он ее привел. Мы и раньше с ней были знакомы, даже дружили, можно сказать, подругами были. Но в тот день я сразу поняла: она в наш дом по-другому вошла, в другой роли, в другой ипостаси. Я сразу поняла: он привел именно ту, которая мою жизнь разрушит. У меня молоко наутро пропало. Я, конечно, боролась как могла. Все впустую. Он ушел к ней. Ушел и живет у нее. Она знаменитая. Богатая. Красивая. Да, конечно, она лучше меня. Я — с сыном. Зачем мне все это? Зачем я так старалась? Ушел и живет. Но я отомстила. Долго помнить будут — и он, и она. Да. Долго.

Дочка моя приехала. Красавица. Умница. Не писается уже. Двадцать лет. Верочка. Он заходит иногда. С сыном повидаться. Я сразу поняла, что он на Верку глаз положил. Сразу поняла. Смотрю, что будет. Приходит, с сыном сидит. Я ухожу. Он с Верочкой и с сыном остается. Святое — с сыном повидаться. Святое. Делаю вид, что не вижу ничего, не замечаю. Могу я не заметить? Умученная жизнью. Заботы! Как тут заметить? Вполне можно не заметить. У него все хорошо. У него другая женщина. Старая, такая же, как я. Любит он, чтобы, как мама, женщина у него была. Старая. Ну, может, чуть меня моложе. Старая все равно. Верочка моя молодая, шустрая. Я не замечаю ничего, не вижу. Но сюжет-то развивается. Ха! А я не замечаю. Не до этого мне, заботы. Могу я не заметить, в конце концов?

Года два не замечаю. Имею право! Верка раскололась: тошнить ее стало. «Мамочка, я беременна». Ха-ха-ха! Новость какую сообщила. Ну да. Я иду к ней, к той, с которой он живет. Вот какое дело, говорю, а сама плачу, плачу-то настоящими слезами, вот какое дело, какой кошмар. Что теперь будет? Как же теперь быть? А сама слезами заливаюсь горючими. Как быть-то теперь? Она, вижу, в шоке. Он, вижу, бледный. Я на него с кулаками набрасываюсь: мне жизнь испортил, теперь дочери моей портишь? К сыну он ходил! А я думаю, что это он к сыну-то зачастил?! А? Вот какой заботливый папаша, вот какой, вот какой… Она в истерике катается. А ты думала — победительница! А ты думала — любовь! Вот тебе — любовь! Победительница! Смешно!

Никогда в жизни мне так смешно не было. Верка молодая. У нее еще все впереди. Она аборт сделала, да и услала я ее обратно к родителям моим. От греха. Москва — город большой, соблазнов много. Нехорошо девушке тут быть. Всякое случиться может. А потом Ванечку следом отправила. Пусть там будет. Дедушка с бабушкой старенькие? Ничего. Не доглядят? А, тоже ничего страшного. Бог дал, Бог взял. Вот так-то.

38
{"b":"239040","o":1}