ЛитМир - Электронная Библиотека

Москвин, пошатываясь, вышел на берег. В руке блеснуло лезвие намертво зажатого ножа.

— Судорога свела… — послышался чей-то сочувственный вздох.

— Судорога?.. — обернулся майор.

Он легко разжал кисть, и выпавший нож звякнул о каменую крошку.

— Подарок это, — пояснил, — бросать было жалко.

После в батальоне многие говорили, что Москвин, обрезав страховочный фал, успел под водой вложить свой тесак в ножны. С ними никто не спорил: настоящее мужество всегда рождает большие и маленькие легенды…

— Хватит, товарищ майор, теперь моя очередь, — заупрямился лейтенант Мельников.

Не слушая его возражений, Москвин проговорил:

— Вяжите новый плот. Поплыву я.

И он вновь отправился в опасное путешествие. На этот раз все обошлось без приключений. Срастил тросы. Бронетранспортер вытащили, и колонна пошла дальше, туда, где уже несколько часов гремел бой… Где третий батальон 317-го парашютно-десантного полка в полном окружении дрался с мятежниками…

Москвина представят к двум орденам — такое в начале «афганской эпопеи» случалось исключительно редко. Но получит он только один. И тот найдется лишь через год в штабе армии. Останется выяснять его судьбу, будучи уже зачисленным слушателем в академию. За счет собственного отпуска… Степанов, только что получивший медаль «За боевые заслуги», после построения столкнется лицом к лицу с Москвиным. Он застыдится своей награды. Таким, как Славка, надо давать Героев. А он уже год не может найти Красную Звезду.

— Леша, молодец, поздравляю!.. Заслужил… Дай же я обниму тебя, — искренне будет поздравлять майор.

И Степанову станет легче. Достанет свои чеки, купят они у прапорщика в тылах бутылку водки и вспомнят тот рейд и тех ребят…

8.

Наутро перебазировались поближе к кишлаку. Теперь стояли рядом с афганским батальоном. Ивановский, критически осмотрев местность, обратил внимание на бродячих собак. Их было очень много. Приказал произвести отстрел.

— Поменьше заразы будет, — пояснил.

Тут же назначили патруль, который и занялся не очень приятным делом. Выкопали яму. Прапорщик из пистолета отстреливал собак, солдаты стаскивали их в одно место. Мера эта была вынужденной. Днем жарило, как в душегубке, а многие собаки, тощие, облезшие, с гноящимися глазами и язвами на шкуре, дрожали в лихорадке, отрешенно лежали в разных концах лагеря, не обращая никакого внимания на людей. Идешь, бывало, вдоль арыка. Глядь — поперек валяется дохлый пес. Вонь, мухи… А ты до этого метров за сто вниз по течению помыл руки… Конечно, ту воду не пили, хотя в критических ситуациях случалось и такое…

Степанов разговаривал с мальчишкой-дуканщиком, предлагавшем красочные эротические игральные карты, когда его по сердцу резанул жалобный щенячий визг. Выглянул из-за дувала. Увидел мчавшегося на трех лапах кутенка и стрелявшего в него из пистолета начальника патруля.

— Что ж ты делаешь? — крикнул Алексей. — Да зачем уж и такого-то?

— Товарищ старший лейтенант, с шести выстрелов попал только в ногу… Теперь уже добить надо. Мучиться будет… Хотел сначала пожалеть…

— Эх, ты…

— А вы попробуйте сами, — обиделся прапорщик.

— Нет, стреляй уж, коль оказали доверие. У меня не получится, — Степанов, сдвинув на бок кобуру с пистолетом и поправив на плече ремень автомата, неторопливым шагом направился к палатке Ивановского.

По пути встретил нескольких солдат, раздетах до пояса и без сапог.

— Что это они, как на курорте? — спросил Лозинского.

— По личному разрешению генерала Плотника. Такой чести удостоил только десантников нашего батальона.

— За какие заслуги, Сань?

— Э-э, тут история была. Плотник со своими прилетел в Асадабад. А тут на городок ночью напали душманы. Он связался с нашим батальоном. Ивановский и послал мою роту на помощь. Мчимся на «бээмдэшках», а генерал вошел со мной в связь и торопит: «Командир, давай быстрее… Где ты?.. Скоро?.. Не прерывай связи… Как тебя зовут? Саша?! Александр, Саня, поторапливайтесь!..» Подлетели к резиденции, доложил, оставил охрану, а сам со взводным на двух машинах до рассвета шарахался по Асадабаду, гоняя душманов. Поэтому Плотник и зауважал нас…

— А если скорпион, змея?

В ответ Лозинский только махнул рукой.

— Раздевайся и ты, — посоветовал, — чего паришься? Видишь, как солнце с самого утра вызверилось?

Да, было по-летнему жарко. Еще по небу ходили грозовые тучи, обещавшие к обеду освежающий ливень. Скоро они исчезнут до следующего года. А пока еще терпимо. Журчала мутная вода в арыке на краю пшеничного поля, все вокруг зеленело свежо и ярко. Вдали у самой пакистанской границы блестела на солнце извилистая река Кунар… Голубое небо подпирали заснеженные вершины. Если бы не эти богом забытый кишлак и высокие чужие горы, трудно было бы поверить, что здесь идет война. Но о ней напоминало все кругом — и крупнокалиберный пулемет на крыше глинобитного дома, и взорванная, сгоревшая машина на краю дороги, и словно вымершие окрестности. Из кишлака ушло большинство жителей. Поэтому странно было видеть открытый дукан и черноволосого мальчишку, сидящего у двери и предлагающего свой товар, на который никто не обращал внимания.

У палатки Ивановского Степанов стал свидетелем такой сцены. Майор никак не мог понять причину визита к нему двух афганских солдат. Позвали переводчика. Афганцы принесли с собой кислое молоко в обшарпанном сосуде, лепешки, зелень…

— Что это они? — изумился Ивановский.

Переводчик пояснил:

— Их командир в знак дружбы посылает вам завтрак. Здесь так заведено. До этого в ущелье стояла пехота, так наш комбат принимал угощение афганского коллеги.

Лицо Ивановского нервно передернулось:

— Поблагодари. И пусть идут к себе.

Не успели афганские солдаты отойти на десяток метров, как майор подозвал проходившего мимо десантника:

— Ефрейтор, принесите лопату и закопайте вот это, — офицер брезгливо показал на подношение.

«Они же слышат, — подумал Степанов, — а если кто знает русский язык? В конце-концов, могут увидеть… Неудобно… Так вот прямолинейно, в лоб…»

— У меня красивая жена и здоровые дети, — как бы прочитав мысли старшего лейтенанта, проговорил Ивановский, — мне дорого и свое здоровье, и их. Да и не нуждаюсь в подачках. Лучше бы воевали, как следует…

Степанов промолчал, хотя в душе одобрил слова замкомандира полка. Крут, горд, неприступен. Но молодец. Марку высоко держит.

К обеду и в самом деле пошел ливень. Но он скоро прекратился, и вновь засияло солнце. Была суббота. Туманов предложил Степанову позагорать. Растянулись на солдатском одеяле у арыка. Лениво болтали о прежней жизни, о политике, о душманах. Олег, неистощимый выдумщик, поэт и художник, рассказывал очередную историю:

— Приходим в кишлак. Ни души. И вдруг на стене дома картина. Черти, нарисовали искусно. Леонид Ильич держит на цепи Колю Боброва. А тот, стоя на четвереньках, со штампом на ляжке «КГБ», яростно лает на душмана — этакого красавца: тот в чалме, весь в патронных лентах, с бородой… А у Коли между ног вот такие… — Туманов поднял за горловину лежавшую на краю одеяла фляжку с чаем, тряхнул ее так, что внутри булькнуло.

Оба засмеялись.

— Я и говорю, — продолжал Эдуардыч, — ребята, давайте краску. Быстренько замазал лица, загрунтовал и нарисовал дядюшку Сэма и Гульбеддика Хекматиара. Как будто так оно и было. И поехали. Через несколько дней проезжали мимо. Завернули. Снова Леонид Ильич и Коля. «Ладно, — говорю, — краска еще осталась?» И опять нарисовал ту же картину. Только с некоторыми более откровенными деталями. Все со смеху умерли. И ты знаешь? — Туманов, поджарившись на солнце, перевернулся с одного бока на другой. — Опять попадаем в этот кишлак. Но странное дело — ни рисунка, ни стенки…»

— Обидились, наверное.

— Да уж, видно, не без того…

Помолчали.

— А то вот, Леш, еще такой случай, — вспомнил замполит, согнав с лица улыбку. — Нашли пещеру. В ней душманское хозяйство. И знаешь, там оказалась сумка погибшего доктора лейтенанта Зайцева. Такое зло взяло… Предлагаю Москвину: «Рванем, Слав, это логово…»

27
{"b":"239068","o":1}