ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ее долго не выбрасывали, все ждали сигнала от тебя, — сказал Виктор.

— У здешнего радиста-подпольщика испортилась рация, — объяснила Маня. — И я никак не могла передать, что приземлилась благополучно. Ну вот, слушайте. Однажды утром я замечаю в штабе необычную суету. Офицеры о чем-то перешептываются. Я как раз обслуживала кабинеты первым завтраком. Вдруг слышу: «Взорвали мост, эшелон провалился в реку, а два последних вагона отцепили…» Я тогда подумала, что это партизан дело, и еще порадовалась: вот, думаю, дают им жару наши.

К генералу с завтраком меня не пустили. «Занят», — сказал адъютант. Но когда я вернулась в ресторан, буфетчица на меня накинулась: «Где ты шляешься? Неси скорее в кабинет командующего, — и ткнула мне в руки поднос с бутылками содовой воды и бокалом. — Два раза звонили. Воду просят».

В кабинете командующего сильно пахло валерианкой, и первое, что мне бросилось в глаза, — это нахмуренное, печальное лицо самого генерала. Он шагал по кабинету, нервно комкая в руках большой конверт с крупными сургучными печатями.

Я поставила тяжелый поднос на круглый диванный столик, подняла глаза и чуть не вскрикнула от неожиданности.

На диване лежала Луиза.

Глаза ее были закрыты, из-под опущенных ресниц катились крупные слезы. Склонившись над ней, штабной врач разжимал ее крепко стиснутые зубы, стараясь влить в рот лекарство.

Наконец Луиза медленно открыла глаза и спокойным, грустным взглядом обвела всех присутствующих. На миг этот спокойный и совсем чужой взгляд скользнул по мне, и тяжелые ресницы, чуть заметно дрогнув, опять опустились.

Вдруг она застонала, по-детски жалко скривив губы, отвернулась к стене и горько заплакала.

— Знаете, я просто была поражена! — засмеялась Маня. — Она так горько плакала, что даже мне стало жалко бедную вдову.

Генерал сразу же подскочил к ней и, подавая ей бокал воды, стал успокаивать: «Не плачьте, дитя, не плачьте. Идет война, а он солдат… На все воля божья…» — «Что же я буду теперь делать здесь, среди этих варваров русских, этих зверей? — рыдала Луиза. — Не могу, хочу обратно, домой в Париж! В мой Париж! К моей дорогой мамочке!» — «Успокойтесь, мамзель Луиза, здесь вас не обидят. Жить будете в вашем фамильном доме у тети, а питаться в нашем штабном ресторане. Дадим вам надежную служанку…»

«Вот случай, — подумала я, — надо бы не упустить его».

А Луиза продолжала твердить, что хочет домой, в Париж, что она сообщила отцу о постигшем несчастье, и он должен приехать сюда.

В кабинете было тепло, но меня знобило от волнения. Собирая посуду, я злилась на Луизку. «Пересаливает, а вдруг он скажет: «Ну и езжай в Париж!..» Но генерал терпеливо уговаривал, утешал ее. «Поймите, милое дитя, вам нужно получить это, — и генерал показывал на конверт с сургучными печатями. — Ваше должно принадлежать вам, это же капитал».

«Помогите мне, умоляю вас», — проговорила Луиза, поднимаясь с дивана.

«Сейчас немного рановато, — озабоченно нахмурился генерал. — Вот на днях наши войска войдут в Севастополь, и весь Крым будет наш. Тогда вы сразу вступите в свои владения, а сейчас опасно, тем более женщине…»

В это время старший адъютант генерала, заметив меня, показал на дверь и, выйдя вслед за мной, распорядился:

«Фрау Маня, кушать, пыстро! Путерпрот, тва путылка вино и конфет».

«Ах, какая хорошенькая, чудесная мамзель, — рискнула я обратиться к адъютанту. И, заметив, что мой восторженный тон ему польстил, продолжала: — Вот такой бы мамзель послужить. Это настоящая барыня. Прелесть…»

«Хорошо, хорошо, надо думать, — внимательно оглядывая меня, проговорил адъютант, — может, ты подойдешь».

— Когда я с подносом снова вернулась в кабинет, — продолжала рассказывать Маня, — Луиза уже сидела на диване подле генерала и говорила с ним по-французски. Увидев меня, она заговорила по-немецки, извинившись и объяснив, что дома, в семье, она больше пользовалась французским.

«Но почему ваш муж с таким опозданием возвращался из отпуска? Ведь он должен был прибыть еще месяц назад?» — спросил генерал. «Ох, бедный Фридрих, — на глазах Луизы вновь показались слезы, — когда он ехал в Париж из этой проклятой России, то простудился и долго лежал дома больной», — и она, всхлипывая, прижала к глазам платок.

«Не плачьте, дорогая, не плачьте, — засуетился генерал, — простите меня, солдата», — и он поцеловал ее маленькую руку.

Потом Луиза раскрыла сумочку и достала фотографию, помните, она показывала, — пояснила нам с «братом» Маня. — Протянула ее генералу, это, говорит, мы с мужем перед самым отъездом снимались, видите, какой он худой после болезни. И опять залилась слезами. Офицеры тоже подошли и стали рассматривать фотографию.

«Бедный Фридрих, — вздохнул генерал. — Я его любил, как сына. Мы, господа офицеры, — обратился он к присутствующим, — должны окружить заботой и вниманием его вдову».

Между прочим, — озабоченно заговорила Маня, — когда Луиза достала фотографию, я очень волновалась. Все-таки большой риск. И мне показалось, что этот Густав, который знал мужа Луизы, что-то очень долго рассматривал ее. А ты не думаешь, Витя, — тревожно спросила Маня, — ведь может так быть, что этот проклятый Фридрих когда-нибудь показывал Густаву фотографию жены? А вдруг он с первого же дня ее выслеживает! А вдруг…

— Не думайте, что наши такие дураки, — перебил Маню «брат». — Здесь все продумано лучше, чем вы предполагаете. И не надо устраивать панику раньше времени. Передадим в штаб, и они сообщат, что делать.

— Вот попала бедная Луизка! — вздохнула я.

— Но она молодец! — сказал «брат». — Ей уже передали благодарность от командования за важные донесения. Я думаю, что и сегодня она сообщит не менее важную вещь — насчет банкета. Вероятно, наши постараются как-нибудь использовать этот банкет, — многозначительно посмотрел на нас Виктор.

— Луизка еще себя покажет! — сказала Маня. — Надо будет как-нибудь шепнуть ей насчет благодарности командования. Подбодрить. А то ей труднее всех достается. А донесения от нее теперь буду носить я — туда, на почту. Луиза на виду, ей трудно одной выйти из дома. Ну ладно, я пошла, — встала Маня. — Завтра утром, Тамара, сообщишь мне, если передадите донесение.

— Хорошо.

— Последних известий из Москвы не знаешь? — спросил «брат», когда Маня уже снимала с вешалки пальто.

— Знаю, — живо повернулась девушка. — У моей хозяйки живут штабные офицеры, у них есть приемник. Они, правда, его запирают, но сын хозяйки подделал ключи, и мы теперь слушаем Москву. Вчера передавали, что наши войска продолжают наступать на Волоколамском направлении. У врага много потерь в живой силе и технике.

— А как на юге?

— Сказано только, что на Керченском направлении наши войска продолжают удерживать занятые рубежи.

— «Удерживают». Значит, трудно приходится, — заметил «брат».

Маня ушла от нас поздно.

Утомленная, я мгновенно уснула, не дождавшись, когда «брат», получив «прием», начал выстукивать в штаб донесения «Голубки» и «Стрелы».

Виктор разбудил меня рано утром.

— Нужно сообщить девушкам, что донесение принято, сведения будут добыты в срок, пусть Голубка не волнуется.

Заметив, что я с тоской взглянула на разрисованные морозом стекла, — так не хотелось выходить на мороз из теплой комнаты, — «брат» добавил:

— Торопись. К восьми Маню надо встретить у штаба.

Я оделась, густо напудрилась, поярче накрасила губы, надела зеленую фетровую шляпу и достала из чемодана зеленую сумочку с маркой ростовской фабрики. Зеленая шляпа и сумочка означали, что донесение принято и все в порядке.

Без десяти минут восемь я была уже у штаба на углу, где должна была проходить Маня. Идущие мимо немцы нагло осматривали меня. Один даже остановился и заговорил со мной на ломаном русском языке:

— Вешером в восем часоф около пошта я буду шдаль вас…

Стараясь задержать его до появления Мани, я кокетливо улыбнулась:

— У меня нет пропуска, пан офицер.

33
{"b":"239069","o":1}