ЛитМир - Электронная Библиотека

Мария уселась поудобней, вздохнула раз и два, и три, наверное, вспоминая детство, но уже и сопрягая его с той жизнью, которой ей пришлось жить в армии и на фронте, подперла щеку ладонью, а локоть поставила на колено. Ее круглое, курносое, с маленькими серыми глазами лицо было задумчивым. Она смотрела на него и молчала. И он тоже молчал, взяв кружку и попивая из нее.

Потом она закончила свою мысль.

- Я глядела-глядела на тебя, думая, на кого же ты похож? Все никак не могла вспомнить. А потом вспомнила. Тут, - она протянула руку и провела у него посередине лба сверху вниз, - строгость. Тут, - она притронулась к концам его губ, - тоже строгость, - А тут, - она притронулась к его векам, - доброе. Как у них. Когда ты будешь старый, ты будешь красивый… Да, Андрюш.

«Доживешь тут до старости! - подумал он. - Черт те что… До завтра бы дожить…»

Когда подтаивало, и можно было найти лужицу, и посмотреться в нее, он, сняв шапку, опускался на колени и видел в лужице какого-то странного мужика с запавшими глазами, хмурым лбом и скорбным ртом, спрятанным в черно-рыжих усах и бороде.

Помолчав, он говорил этому мужику:

- Ну что, Андрей сын Васильев, пока еще все вмоготу? Аль ужо гнешьси? Ты этого дела не моги! Давай держись! Доржись, паря!

Почему он говорил со своим отражением на каком-то диалекте, он и сам не знал, лишь полагая, что это в нем говорит какой-то прапредок, живший в тех местах, где люди так вот и говорили: «ужо», «гнешьси», «доржись», «паря».

Он давил в себе вздох.

- Так если бы я был не один! Если бы кто-то был со мной! Хоть кто-нибудь! Хоть кто!

- Тяжко оно, конешно, когда как одинокий Зверь…

- Как одинокий Человек! - поправлялся он.

- Ты теперь как этот, как Робинзон…

- Да, хорош Робинзон! - возражал он. - Ни тебе козы, ни тем более Пятницы. И никто не спрыгнул… - Он не раз думал, почему же так получилось, что никто за ним не спрыгнул.

Он прикидывал возможность заметить с тамбура, как человек, выпрыгнув из вагона, летит под откос, и решил, что, конечно, если охрана не спит, то заметит, потому что было светло и потому что, падая, катясь по насыпи, ломая кусты под ней, человек неизбежно наделает шума, и шум этот привлечет внимание охраны. Кроме того, даже если бы охранники смотрели прямо назад, на убегающие от них рельсы и шпалы, все-таки боковым зрением они бы захватывали и откосы насыпи и неизбежно увидели бы катившегося о откоса человека.

Кто мог катиться в серой шинели? Конечно, пленный! Что должна была сделать охрана в этом случае? Дать по нему несколько очередей и сразу же повиснуть на тамбурных ручках, чтобы посмотреть вдоль поезда. В том варианте побега, который выбрал майор, не было нужды даже заглядывать на крышу - дырка-то в стене вагона со ступеньки тамбура виднелась хорошо! Конвоиры сразу же начали стрелять или вдоль вагонов, чтобы не дать прыгать, или в тех, кто только высовывался из дыры, или прямо в эту дыру, да и рядом с ней в стенку, чтобы отогнать от дыры тех, кто был рядом с ней, да и вообще, чтобы пленные забились по углам или легли на пол.

Но все-таки, решил он, прежде чем конвоиры заметили его, прыгнувшего первым, прежде чем они отстрелялись по нему, а потом рванулись к ступенькам тамбура, чтобы посмотреть вдоль состава и увидеть, что пленные прыгают через эту дыру, прошло сколько-то секунд. И если бы пленные прыгали бы, как сказал майор, «как горох», один за одним, без задержки: секунда - высунуться, секунда - глянуть под откос, секунда - оттолкнуться от вагона, если бы они так прыгали, пусть не все бы, но сколько-то их успело бы выпрыгнуть. Да если еще учесть, что со ступеньки, держась одной рукой на ходу поезда, конвоирам было не очень-то легко и стрелять по дыре, то у других пленных оставался шанс рискнуть, как только бы конвоиры перестали стрелять. А непрерывно стрелять они могли тоже секунды: их «шмайссеры» заряжались магазином всего на три десятка патронов! Словом, шансы на побег были, но что-то в вагоне произошло, что именно - он мог никогда и не узнать. Может, сапер струсил, может, кто-то хотел оттолкнуть его и прыгнуть раньше, может, кого-то застрелили прямо в дыре и он загородил ее своим телом, отчего и получилась задержка. Не драгоценные секунды были потеряны, и никто за ним не прыгнул, конвоиры, отстрелявшись по нему, взяли под прицел дырку, поезд ушел далеко, и он остался один.

- Где майор-артиллерист? Где сапер? Где остальные? - спрашивал он у мужика, глядевшего на него из лужи. - Где Стас? Где Веня, Коля Барышев, Ванятка, Пана Карло? Где? Нет их. Нет навсегда!..

Борода и усы чесались, особенно если он шел так быстро, что его пробивал нот. Тогда борода просто зудела, а под усами щипало, и все это раздражало, и он, если ему удавалось развести костерок, поев и чуть передохнув, брал головешечку и, водя ее вдоль щек, перед губами, под подбородком, опаливал волосы. Пахло не то жженой свиньей, не то загоревшейся шваброй, и от этого становилось как-то смешно и немного легче на душе.

Конечно, было бы хорошо побриться, но застрелившие Марию и архивариуса, прежде чем завалить земляночку, забрали из нее все дельное, в том числе и Тишину бритву.

Он опаливал бороду и чтобы в ней не завелись вши - их у него в голове и на теле было достаточно. Так как он чесался, а белье на нем было пропитано потом и грязью, на пояснице, на боках, на животе у него уже стали появляться фурункулы.

Присев у самого костерка, он, скрутив жгут из бересты, поджигал его и осторожнейшим образом опаливал волосы под мышками и в паху. Ему надо было избавиться от вшей и там, потому что от расчесов в этих местах тоже могли выскочить фурункулы, а это были самые рабочие и в то же время самые нежные места лыжника, и стоило там выскочить нескольким фурункулам, его скорость на сколько бы упала? И тогда, достав его, они бы всадили ему в спину очередь. И лег бы он, лицом в снег, сжав его в кулаках, а они бы его обшарили, наверное, и перевернули бы на спину - на простреленную спину - и взяли бы то, что им понравилось бы. А потом бросили бы, чтобы его обглодали волки и лисы, да и маленькие мышки тоже, и валялся бы он - нет, уже не он, а то, что от него осталось бы - голые косточки бы, - до весны, до тепла, до муравьев, которые бы, как самые сильные труженики на земле, убрали бы с него мельчайшие крошечки мяса. И ветер обдувал бы его косточки, сразу все вместе и каждую в отдельности, и по этим косточкам потом, летом, лазили бы всякие букахи, но не ради, наверное, еды, потому что еды для них от него уже ничего не осталось бы, а лазили бы так просто, как бы по сучкам, по камешкам.

- Нет! - сказал он. - Спину мою они не получат! Уж если что - лицом к лицу!

Главное, надо не давать себя окружить, а для этого нужны хорошие ноги, ноги без всяких там фурункулов в паху, и хорошие руки без фурункулов под мышками.

Когда удавалось, он, собрав на проталинах подорожники, раздевался догола у костерка и, накинув на спину полушубок, жарил белье над костерком. Потом, облив чуть горячей водой подорожники, лепил их на фурункулы, приматывал полосками от парашюта и одевался. Подорожники отсасывали фурункулы, и несколько ночей после такой процедуры спалось спокойно.

Он завел календарь. Чтобы не сбиться с дней, он на прикладе винтовки каждый вечер делал зарубочку: ему надо было знать свои константы - время, географическую точку, количество боеприпасов, еды, состояние оружия, лыж, ног. Ему все это надо было знать, чтобы, прикинув обстановку и свои возможности, выйти на какую-нибудь хорошую - как, например, эта! - точку и делать свое дело - дело бойца, пропавшего без вести…

Дорога в полукилометре от его точки изламывалась и шла под косым углом, поэтому тот, нужный ему, участок дороги просматривался далеко, и можно было выбирать цель заранее. С такого расстояния все: машины, танки, тягачи с пушками па прицепе, - казалось игрушечным. Но и с такого расстояния тип их различался хорошо, и Андрей дождался своей цели. В колонне показалась длинная черная легковая машина, за которой шел почти впритирку бронетранспортер, а за бронетранспортером держался, тоже на предельно близком расстоянии, грузовичок.

81
{"b":"239079","o":1}