ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Как не вспомнить пронзительные строки поэта Юрия Левитанского:

Но что с того, что я там был
В том грозном быть или не быть?
Я это все почти забыл,
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне,
Она участвует во мне…
И отблеск Вечного огня
Дрожит на скулах у меня.
Уже меня не исключить
Из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
От той зимы, от тех снегов,
И с той землей, и с той зимой
Уже меня не разлучить.
До тех снегов, где вам уже
Моих следов не различить.

В 1946 году вышла в свет солдатская книга-повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда». Через год напечатана знаменитая повесть Эммануила Казакевича «Звезда». Издание этих книг стало событием в общественной и литературной жизни страны.[117]

Печать уверяла фронтовиков, рвавшихся к перу, чтобы рассказать правду о войне, мол, дескать, народ от войны устал, измучен, надо оставить его в покое.

Молодые писатели-фронтовики в ответ на идеологическое «кваканье» партийных и литературных чиновников, в противовес официальным писателям — Павленко, Грибачеву, Полевому, Кочетову, вступили в схватку за правду. Их голоса звучали в рабочих клубах, в студенческих аудиториях. Как-то очень быстро родилась целая плеяда фронтовых поэтов. И каких! Семен Гудзенко, Александр Межиров, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Юлия Друнина…

В 1945 году Семен Гудзенко решительно ответил партийным и литературным чиновникам в своем стихотворении «Мое поколение»:

Нас не нужно жалеть,
Ведь и мы никого не жалели…

В те годы по субботам актовый зал Полиграфического института на Садовой улице, д. 4 был набит битком. Сидели в креслах по двое, на подоконниках, на сцене, на полу в проходах.

Поэты вставали со стульев, расположенных в глубине сцены, один за другим и читали стихи, от которых захватывало сердца. Семен Гудзенко, крепкий, высокий, в выцветшей гимнастерке, казалось, только что вышедший из окопа, прочитал три стихотворения: «Мое поколение» (это о нас! — Б.Г.) и дальше звучит стих «Перед атакой» и символическое — «Мы не от старости умрем»… (С.Гудзенко скоро умер от фронтовых ран. — Б.Г.)

Поднимается и выходит на край сцены Александр Межиров. И звучит его голос: «Я сплю, положив под голову Синявские болота, а ноги мои упираются в берега Невы…»

Вот и уже ставшая известной поэтесса Юлия Друнина, и голос ее, кажется, звучит на всю страну:

Все грущу о шинели,
Вижу дымные сны —
Нет, меня не сумели
Возвратить из войны…

Гром аплодисментов. Весь зал, поднимаясь, приветствует эту удивительную, честную поэтессу, трагически покончившую с собой…

Партийная критика придушила и окрестила литературное творчество молодых писателей-фронтовиков — «окопной правдой», то есть, мол, видеть и изображать войну не выше окопов…

Нас, фронтовиков, все более удаляли от Великой войны, многим казалось, что у нас украли все дни в году и только оставался до встречи своих боевых товарищей прошлых лет лишь один день — 9 мая.

Пропагандисты, официальные историки, писатели по указанию свыше, из сознания советских людей вовсю вытравляли «окопную правду». Партийные чиновники старались как можно скорее восстановить утраченные начальнические позиции. Самое незначительное неповиновение, легкая дерзость, элементарные, вполне разумные, человеческие требования демагогически отвергали.

Мы долго жили воспоминаниями о военном времени. Гордились своим поколением, отдавшим жизни ради жизни на земле. Партийная критика ревела от злости, поливая помоями первых поэтов-фронтовиков. В чем только их не обвиняли! И в «ремаркизме», и в отсутствии героического пафоса.

Когда мы вернулись с войны, нам еще долго показывали кинохронику военных лет, трофейные фильмы, патриотические ленты о выигранных сражениях, разумеется, под руководством Генералиссимуса… Потчевали рассказами и очерками о советских героях. (Я не говорю о таких «шедеврах», как «Молодая гвардия» А.Фадеева, «Повесть о настоящем человеке» Б.Полевого.)

Лишь через десятилетия после окончания войны был снят запрет с фронтовых тем. «Все о войне» шло вовсю: на театральных сценах, с киноэкрана, в печати. Мы, фронтовики, старались ничего не пропускать. Я любил такие «встречи», как мне казалось, со своей горячей юностью, старался, в который раз, осмыслить пережитое на войне, увидать в тех или иных образах своих сверстников. Не всегда так выходило.

Припоминая увиденное, прочитанное и услышанное о Великой Отечественной войне, я разделил бы всю печатную продукцию на три части. Циничная неправда: классический пример — киноэпопея Ю.Озерова «Освобождение». Полуправда: классический пример — трилогия К.Симонова «Живые и мертвые». Правда, которая мучительно долго, сквозь частоколы цензуры, вмешательств КГБ и недоброжелательной партийной критики, все же добиралась до нас. Правда в произведениях В.Гроссмана, В.Быкова, Б.Васильева, Э. Казакевича возвышала душу.

С 60-х годов появились воспоминания, толстенные труды маршалов и генералов с рассказами об истории прошедшей войны. В них расписывались преимущества социалистического строя, старались показать Сталина как величайшего полководца. Военные поражения — а их было немало авторы рассматривали как «временные неудачи». Зато победа, достигнутая неимоверной ценой, расписывалась красочно.

Партийную пропаганду книги эти противопоставляли «окопной литературе».

В этот же период многие фронтовики принялись за сочинения о войне. К сожалению их, как правило, не печатали. Они оставляли их своим детям и внукам. Или передавали на хранение в местные краеведческие музеи и библиотеки. Во время работы над книгой «О Ленине» в 1975 году мне рассказывали библиотекари о том, что в отдел рукописей Государственной библиотеки им. В.И.Ленина присылали воспоминания о войне.

Когда появились книги и статьи историков, робко пытавшихся проанализировать трагедию первой половины войны и цену Победы, советские идеологи выдвинули лозунг: «Победителей не судят!» И здесь уместно вспомнить слова старейшей русской писательницы Лидии Сейфуллиной: «Победителей не судят» — это выдумал раб. А друг, собрат, ровесник обязан судить победителя, то есть обязан разобраться, что есть истина, а что ложь, прямая или скрытая».

Еще об одном поразительном факте, обойти который никак нельзя. Когда завершилась Великая Отечественная война, Генералиссимус изрек цифру потерь Красной Армии за военные годы — 7 миллионов погибших. Многие, особенно те, кто прошел войну, сталинские цифры рассматривали как надувательство. Но возразить диктатору ни маршалы, ни вчерашние офицеры и солдаты — никто из них не посмел. Да и привыкли люди к сталинскому вранью, нередко принимая его за правду. Медленно, очень медленно названные Сталиным лживые цифры, взятые с потолка, приближались к истине, всякий новый властитель в России, который появлялся после Сталина, вносил свои коррективы в потери.

Почти через 50 лет, в 1993 году, остановились на 27 миллионах. Многие современные историки на Западе и в России считают, что Россия потеряла во Второй мировой войне гораздо больше. (Дмитрий Волкогонов, Борис Кузнецов, Александр Яковлев и др.) Известно, что ежегодно поисковики находят и находят все новые жертвы войны. И конца этим ужасным находкам пока нет.

Все же почему Сталин определил потери в 7 миллионов, а не больше и не меньше? Мне кажется, что самым главным в этом вопросе для него было не уронить лицо «гениального полководца», который не может потерять больше, чем противник.

вернуться

117

Свирский Г. Налобном месте. Литература нравственного сопротивления 1946–1986. Изд. 2-е, доп. Литература войны 1941–1945. М.: «Крук», 1998.

79
{"b":"239081","o":1}