ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Пугаться пока нечего. Но насторожиться следует. Муршид опять начал мутить воду. Вчера его головорезы совершили нападение на полицейский участок в Джубе…

Да, это и правда невесело. Раз зашевелились и люди Сулеймана Муршида, значит, могут снова наступить в Латакии смутные времена, как в тридцать шестом году[10]. Неужто он опять задумал какую-нибудь авантюру? Во всяком случае, это ничего хорошего не обещает.

ГЛАВА 4

Таруси протянул Рахмуни руку, и тот крепко ее пожал. Если мужчина дает слово, он должен его сдержать. Если же моряк в присутствии своих товарищей вот так пожимает руку другого моряка, этого достаточно, чтобы навсегда скрепить их договор. Рукопожатие заменяет любую печать. Но Рахмуни сделал даже больше, чем этого требовал старый обычай: он крепко обнял Таруси, и они поцеловались. Моряки, присутствовавшие на этой церемонии в кабинете начальника порта, пожелали им счастья и успеха. Теперь их соглашение можно считать официально оформленным. Отныне они компаньоны.

Взволнованный тем, что произошло за эти несколько минут, Таруси сидел притихший, опустив глаза. Чтобы справиться с нахлынувшими на него чувствами и как-то успокоиться, он свернул сигарету и затянулся. Время от времени кто-нибудь подходил к нему, чтобы по традиции поздравить с заключением сделки. Таруси благодарил, а сам с нетерпением ждал, когда же наконец кончится эта утомительная процедура и он останется наедине со своими мыслями. Ему необходимо осознать происшедшее. Разобраться в тех неясных и противоречивых чувствах, которые обуревали его сейчас.

Правильно ли он поступил, согласившись стать совладельцем нового судна? Не делает ли ошибку, возвращаясь в море таким вот образом? Стоит ли сразу обрывать все нити, которые связали его за эти годы с берегом? Что делать с кофейней? Все произошло так неожиданно, что он даже не сумел разобраться во всех своих мыслях и сомнениях. Он снова разворачивает парус, который столько лет был свернут в ожидании своего часа. Море вновь становится его домом. Но почему все то, чего долго ждешь, всегда приходит неожиданно? Неужели нельзя найти такого пути, который привел бы тебя из твоего вчерашнего дня в завтрашний без тревог и душевных потрясений?..

Только к полудню все стали расходиться. Таруси тоже поднялся и медленно побрел по знакомой дороге в свою кофейню. Сколько раз он ходил по этой дороге! Она смертельно ему надоела. Вчера еще он ненавидел эту опостылевшую ему дорогу. А сегодня он бредет по ней с грустью, как по самой любимой тропинке. Ему все сейчас представляется совершенно в ином свете. На все он смотрит другими глазами. Кофейня, которую он считал своей тюрьмой, кажется ему теперь чуть ли не райским уголком. Он спрашивал себя: счастлив ли он? И не мог ответить на этот вопрос. Он ставил вопрос по-другому: удручен ли он всем происшедшим? И тоже не находил в своей душе ответа…

Так и не найдя ответа на мучившие его вопросы, со смятенным чувством он вернулся в кофейню. Он не мог долго оставаться наедине со своими мыслями и сомнениями. И он поделился ими с Абу Мухаммедом и Хал ил ем. Новость быстро облетела всю кофейню, а через несколько часов ее обсуждали уже во всем городе.

События развивались стремительно. Таруси должен был не отставать от жизни — решать и действовать быстро и оперативно. Но он явно не был готов к этому. Он вдруг словно лишился твердости, решительности, энергии, которые всегда были ему свойственны и которые именно теперь были так ему необходимы. Вместо того чтобы предпринимать что-то, он находил для себя всяческие предлоги, чтобы оправдать свою медлительность и бездеятельность. Рахмуни он сказал, что не отказывается быть капитаном на новом судне, но какое-то время ему нужно еще побыть на берегу.

— Совсем недолго, Селим, пока я не устрою все свои дела, — объяснил Таруси. — Тогда я со спокойной душой смогу плыть куда угодно.

Рахмуни не возражал. Он предоставил ему полную свободу действий.

— Я тебя не тороплю, — сказал он. — Улаживай спокойно свои дела. Как управишься, сменишь меня.

Захватив с собой Ахмада, Рахмуни ушел в первый рейс, а Таруси остался на берегу улаживать, как сказал Рахмуни, свои дела. И с этим он не спешил. Вовсе не потому, что Рахмуни на все соглашался. Нет, ему самому почему-то не хотелось спешить, торопить и без того довольно быстро развивающиеся события. Он словно со стороны наблюдал за собой и никак не мог понять причин охватившего его внутреннего беспокойства. То ли это естественное состояние возбуждения в преддверии новой, радостной полосы жизни, которую он так долго ждал? А может быть, это грусть — ведь предстоит разлука с Умм Хасан. Да и шуточное ли дело — бросить кофейню, которую он сам, своими собственными руками построил на голых скалах и с которой сжился как с родным домом? Десять лет прошло вот здесь, на берегу моря, в мечтах о дальних странствиях, о том дне, когда он снова уйдет в плавание на своем судне и будет кочевать из порта в порт, подставляя лицо морским ветрам — ветрам свободы. Десять лет, которые он считал бесполезно прожитыми, он ждал этого светлого дня. И вот теперь, когда этот день настал, какое-то необъяснимое волнение мешает ему полностью насладиться одержанной с таким трудом победой. Разве плавание перестало быть его заветной мечтой? Разве он не хочет иметь свое судно? Может быть, его не прельщает больше бродяжья жизнь капитана? Может быть, она утратила в его глазах прежнюю привлекательность? Или он пугается компаньонства? Но ведь другого такого счастливого случая стать пусть не полным, но все же владельцем судна может и не представиться! Для чего, спрашивается, он просидел тогда десять лет на этих скалах? Во имя чего принес столько жертв? Неужто раз и навсегда отказаться от всех чаяний и надежд, которыми он жил все эти годы?

Таруси, погруженный в думы, сидел на краю обрыва перед самой кофейней. Светало… Солнце, проснувшись, но не решаясь сразу показать свой лик из-за вспыхнувшего кумачом горизонта, протягивало только свои лучи, раздвигая над морем прозрачно-дымчатую легкую вуаль тумана. Море, будто предвкушая радость встречи с солнцем, затрепетало, взволнованно зашепталось о чем-то сокровенном с задумчивым берегом. Чайки, расправив свои белые крылья, парили над самыми волнами, словно стараясь подслушать, о чем это они шепчутся. Терпкий, щекочущий нозд ри запах моря бодрил и в то же время дурманил. Занималась заря нового дня…

Таруси закурил. Глубоко затянулся и, выпуская дым, устремил взгляд вдаль, туда, где море сливалось с синью неба. И ему показалось, что мучившие его мысли вдруг, обретя ясность, невидимыми нитями стали связывать стирающееся в памяти прошлое со смутно проступающим в тумане будущим. А не проистекает ли его медлительность из появившейся у него новой потребности осознать и понять все происходящее вокруг него, осмыслить свои действия и в прошлом и в настоящем, каждый свой новый шаг и, прежде чем его сделать, убедиться в правильности выбранного пути? Перед его мысленным взором, как кадры киноленты, проходила вся его жизнь. Вспоминая и связывая между собой различные события, факты, поступки, перебирая в памяти все пережитое, Таруси остановился вдруг, пораженный, на последнем отрезке своего жизненного пути — на той памятной ночи, когда он спасал Рахмуни, на том потрясении, которое ему пришлось испытать. Он и теперь не мог понять, как все это могло произойти. Неужто все это было? Как он осмелился бросить вызов самой смерти? Ведь шхуна Рахмуни была осуждена на верную гибель. Это был просто-напросто кусок дерева со сломанной мачтой, без паруса, непонятно как державшийся на воде. И он ее спас! Не случись такое с ним самим, он никогда бы никому не поверил. Нет, это был даже не риск, это был безрассудный шаг, на который любой нормальный человек никогда не решился бы. Он пошел на это наверняка не в своем уме, потеряв всякое ощущение реальности. Невозможно даже представить себе, что он вплавь добрался до шхуны и сумел ее довести до порта. Может быть, все это приснилось ему? Неужели человек способен сам кинуться навстречу смерти, забыв о том, как прекрасна жизнь?..

вернуться

10

Стремясь сохранить в Сирии колониальный режим, французский империализм провоцировал в Латакии, Джебель-Друзе и Джезире, входивших в состав Сирии как автономные области, феодальные мятежи, направленные против независимости и единства страны, которые имели место в 1936 г. и в последующие годы.

55
{"b":"239149","o":1}