ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Не возражаю: табличку с названием улицы можно отвинтить, тогда, тем более, вы должны отдавать себе отчет в том, какая головастая Эта Святая Церковь Божьей Матери, у которой есть святое семейство Сен-Сюльпис, чтобы увековечивать и гипсовать своих святых в любых количествах. На переплавку отправляют только бронзовые статуи, а гипсовые отливают в формах. Если они разобьются — не страшно: сделают другие, ведь это дешево! Как вас однажды сделали святым, так вы святым и останетесь — на веки вечные, да еще с золотой каемочкой. Если папа Павел VI сумеет отстоять свою кандидатуру, тогда все захотят стать членами большого святого семейства. Все станут играть в добрых апостолов, строчить, как из пулемета, «Отче наш», боготворить свою мазер, учить Аз, Буки и Буки, Аз. Для человека мысль о том, что его преосвященные трусики могут быть, после использования, помещены как реликвия в церковную раку, равносильна допингу. Итак, все дружно, плотно сбившимся стадом, спешат качественнее улучшить породу, бегут наперегонки в рай, курят фимиам, падают ниц, короче, начинают жить на коленях в обоюдном экстазе, в высочайшем уважении к другому. На улице Фобур-Сент-Антуан строят только скамеечки для молитвы и исповедальни первого класса! Подружек водят только на алтарь! Душатся смолой из Аравии, а слово «Господи!» произносят только во время молитвы. Тьфу, черт! Я слишком увлекся, извиняюсь, давайте вернемся к нашим сыскным ищейкам.

Мой панегирик явно тронул Босса. Он качает своей полированной головой, напоминающей ощипанную ягодицу.

— Что вы предлагаете, Сан-Антонио?

— Чтобы мы занялись этим делом, патрон.

— На каком основании?

— Неофициальным порядком.

— То есть?

Я хорошо вижу блеск в его глазах. Он скажет да. Он просто умирает от желания сделать это.

— Если позволите, я поеду в школу полиции вместе с Берюрье: я — в качестве преподавателя, а он — в качестве слушателя. Я полагаю, что вы сможете быстро уладить вопрос о нашем зачислении?

Он сохраняет мужество, осторожно выжидая, чем же я закончу.

— Прибыв туда, — продолжаю я, — мы все досконально изучим, потому что нам никто не будет мешать, а самое главное — никто не будет знать, что мы ведем расследование. А поскольку мы будем приписаны к штату школы, у нас будет прекрасная возможность все держать в поле зрения, понимаете, господин директор?

Матиас не выдерживает и умоляюще вздыхает, издав звук, похожий на скрип флюгера, с которым играется ветерок.

Что касается меня, я больше не настаиваю. Я жду, чтобы мое предложение осело на самое дно котелка Босса. Он вытягивает перед собой руку, рассматривая свои полированные пальцы и покусывая свою утонченную нижнюю губу.

— Щекотливый вопрос, — говорит, — преподаватель чего?

— Неважно чего, — отвечаю я, — стрельбы из лука, прыжков с шестом или правил хорошего тона…

Я расхохотался. Это выше моих сил. Мне в голову пришла идея.

Идея века, друзья мои.

Консьержка Толстяка подметает пол у входа, когда я, взбежав по лестнице, как молодой олень, вхожу в подъезд.

— Вы не знаете, господин Берюрье дома? — обращаюсь я к хозяйке метлы.

Она пощипывает свои усы, потом пальцем поглаживает свою симпатичную бородавку на подбородке и лишь затем хрюкает голосом, напоминающим звук прочищаемой раковины:

— А что, разве не слышно?

Я напрягаю мочку своего уха и действительно слышу беспорядочный гвалт. Наверху играет музыка, раздаются крики и топот ног. — Он дает коктейль, — поясняет мадам привратница с кислой миной. — Этот боров даже меня не пригласил. Они, эти фараоны, — все хамье и вообще.

Я оставляю свое мнение при себе и бегом поднимаюсь по лестнице.

Дверь в квартиру Берюрье широко открыта, на лестничной площадке толпятся приглашенные: глухой на ухо сосед сверху; парикмахер г-н Альфред, который долгое время был любовником Берты Берюрье, с супругой; маленькая прислуга из галантерейной лавки и ее жених, какой-то военный; плюс ко всем, торговец углем и вином с нижнего этажа.

Я присоединяюсь к группе и становлюсь очевидцем совершенно потрясающего зрелища.

Берю, в своем черном свадебном костюме (который уже не застегивается), в белых перчатках выпускника полицейской школы Сен-Сир — на Золотой Горе, стоит в вестибюле навытяжку, как по стойке «смирно», а его домработница объявляет шепелявым голосом о прибытии приглашенных.

— Гашпадин Дюрандаль, шашед шверху!

Кто-то катапультирует вперед глухого соседа. «Это вас», — орут ему в слуховую трубку, чтобы он понял, почему с ним так невежливо обошлись Тот входит в квартиру Берю, придерживая рукой свою слуховую подстанцию.

Толстяк устремляется ему навстречу, протягивая для приветствия обе руки одновременно. Растянутый в улыбке рот напоминает ломоть арбуза.

— Старина Дюрандаль, — журчит он осенним ручейком, вытянув губы трубочкой, как будто лакомясь рахат-лукумом, — я вам много раз признателен за то, что вы соблаговолили оказать мне честь за удовольствие прийти ко мне в гости, чтобы пропустить пару стаканчиков.

Он стягивает перчатку с правой руки и пылко сдавливает ему руку настоящее рукопожатие для теленовостей «Гомон-Актюалите».

— Уже гораздо лучше, спасибо, — отвечает невпопад Дюрандаль.

— Рулите в столовую, там вас ждет буфет с закусками, — вопят Берюрье.

— Я тоже не спешу, — одобрительно говорит глухарь.

— Первая дверь налево, — ревет вне себя Светский человек.

— Откровенность за откровенность, я тоже ношу на правой стороне, подтверждает Дюрандаль.

Берю вот-вот хватит апоплексический удар.

— Надо освободить путь другим, старина, — говорит он.

И показывает рукой в сторону столовой. Затем с большой выразительностью щелкает по кадыку указательным пальцем.

На этот раз до глухого соседа доходит, и он удаляется в столовую.

Белесая, слегка завитая, бледная и страшненькая одновременно домработница торжественно объявляет:

— Гшпдин Альфред ш шупругой!

Все идет по второму кругу. Энергичные жесты, изгиб спины, бархатный взгляд Берю делают его похожим на президента III-й Республики. Поэтому он протягивает руку на уровне не выше своей ширинки.

— Дорогие друзья, — взволнованно произносит он. — Чем я смогу вознаградить вас за то, что вы ответили на мое приглашение!

Он берет в свою лапу ручку супруга парикмахера.

— О! Нет, нет, я вам раздроблю ваши пальчики, Зизет. Когда мужчине представляется случай облобызать такую очаровательную особу, как вы, он не должен его упускать. Ты разрешаешь, Альфред?

Его спаренный поцелуй кошачьим мяуканьем нарушает тишину примолкнувшей лестничной площадки.

— По какому случаю эта фиеста? — спрашивает парикмахерских дел мастер.

— Я тебе все объясню потом.

Супружеская пара исчезает в квартире.

Наступает черед торговца углем и вином. Этот лавочник даже не счел нужным переодеться. Единственное, что он сделал — подобрал подол своего фартука. У него трехдневная щетина, отвратного серо-свинцового цвета ворот рубашки в засаленный до зеркального блеска обломанный козырек фуражки.

— Дорогой Помпидош! — восклицает хозяин квартиры. — взять и бросить свою стойку, это так любезно с вашей стороны, и так тронут.

— У кипятильника для кофе осталась моя баба, — успокаивает его трактирщик. — В это время мы как раз варим кофе для, так сказать, кофейного пива, не лимонадом же его разбавлять. Я не смогу посидеть с вами — мне с минуты на минуту должны подвести продукты.

Он роется в бездонном наживотном кармане фартука и извлекает бутылку.

— Если вы позволите, месье Берюрье, это — нового урожая. Я сказал себе, что это лучше, чем цветы!

Нос Толстяка зашевелился.

— Какая прекрасная мысль, дорогой мой!

Лавочник распечатывает флакон.

— Понюхайте, как пахнет, — месье Берюрье.

Толстый закрывает глаза. Полный экстаз, причем натуральный. Нектар в женском роде множественного числа! Он не может удержаться и делает глоток уровень жидкости в сосуде катастрофически падает. Он прищелкивает языком, чмокает, упивается, проникается и целиком маринуется в этом глотке портвейна.

10
{"b":"239744","o":1}