ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– В семейный архив, – оказал Смолин, возвращая нам два предложения.

Почему-то меня это очень обидело, и едва мы вышли, я изорвал бумаги. До сих пор жалею: интересно было бы посмотреть и вспомнить.

– Посылали? – спросил он, положив руку на последнюю нашу надежду – предложение с перекисью водорода.

Я взглянул на Гену, он чуть наклонил голову. Тогда я достал из внутреннего кармана старый ответ. Смолин взглянул и рассмеялся:

– Забавно! Давно не перечитывали?

Я сказал, что давно. С сорок четвёртого года. Зачем перечитывать, когда мы знали ответ наизусть?

– А подпись? Вот чудаки…

Не выпуская бумагу из рук, он показал мне подпись. Я прочёл: «Начальник отдела С. Смолин».

– Будут резать, – предположил Данил Данилович. – Изобретатели – народ кровожадный. Сам изобретатель, знаю.

Я сказал, что не будем. За давностью времени. Сказал и испугался: вдруг обидятся? Но нет.

– Кстати, сам я этим делом не занимался, – заметил Смолин. – Подписал как начальник отдела.

– Не читая? – поинтересовался Данил Данилович.

– Отчего же, читал. По-моему, убедительно. Авторы во всяком случае не возражали.

В то время авторы и не знали, что изобретатель имеет право возражать. Но сейчас это не имело значения. Мы принесли с собой журнал со статьёй о 80-процентной перекиси. Это было сильнее возражений.

Смолин пробежал глазами статью, отложил в сторону.

– Прикинем. Вес уменьшится раза в два – два с половиной. Габариты – раза в полтора. Можно будет обойтись без компрессоров. Пожалуй, стоящее дело. Теперь по твоей части, Данил Данилович. Глянь, можно сделать приличную конструкцию на перекиси. Без этой… – он поморщился, – кустарщины?

Глебов подумал, взялся за карандаш. Остановился, спросил коротко:

– Институт? Факультет? Курс?

Отложил карандаш в сторону.

– Нечего воспитывать бездельников! Студенты третьего курса механического факультета должны уметь проектировать. Когда нужно будет ругать очередную конструкцию, зовите меня. Договорились? – Он встал.

– Погоди, – остановил Смолин. – Конструкцию мы в конце концов отработаем, дело поправимое. Важно другое – перекись. Откуда её брать?

Мы молчали – это был самый острый вопрос. Пять лет назад все казалось ясным: перекись получают в парикмахерской или в аптеке. Но теперь ответить так можно было лишь в шутку. Чтобы предложенный нами аппарат стал широко применяться в водолазном деле, нужны десятки, даже сотни тонн перекиси. И не 33-процентной пергидроли, которую продают в аптеках, а настоящей, 80 – 90-процентной перекиси.

– Может, для опытов сойдёт пергидроль? – неуверенно спросил я.

– На первый случай, пожалуй, – кивнул Смолин. – Но этими опытами мы никого ни в чём не убедим. Эксперты, а это народ ехидный, сейчас же спросят: «Что, собственно, вы хотите доказать? Что перекись разлагается? Или что при этом выделяется кислород? Ах, какое открытие! Нет, вы нам покажите, что 80-процентную перекись можно хранить, что с ней безопасно работать…» Вот ведь они, черти, что скажут.

– Но разве нельзя достать восьмидесятипроцентную? – Гена показал на журнал.

Смолин быстро взглянул на него, хмыкнул.

– А вам известно, где эту перекись применяют?

Мы честно сказали, что нет. В статье об этом говорилось глухо. Сергей Петрович подумал, махнул рукой.

– Ладно. Особого секрета тут нет. Перекись такой концентрации немцы использовали в военных самолётах, в ракетах типа «Фау», в подводных лодках. К концу войны они постарались уничтожить все материалы. Ясно?

– А у нас в стране?

– Не знаю, – усмехнулся Смолин. Встал, прошёлся по комнате. – Допустим, немного мы достанем. Но ведь дело не в этом. Верьте моему опыту: всё упрётся в перекись. Будет перекись – будет скафандр, нет – значит, нет… А предложение в Комитет мы пошлём. Отчего же не послать? И авторского свидетельства, наверное, добьёмся. Кто знает, что будет лет через десять?

Это уже слова утешения. Он по-прежнему говорит энергично, уверенно. Однако я чувствую: внутренне он погас. Предложение, которое через десять лет, да и то, может быть… Нет, это его не интересует.

Надо что-то возразить.

– Конечно, перекись очень важна, – мямлю я. – Мы много думали…

Он вежливо слушает, безразлично кивает. Данил Данилович снова встал, собирается уходить. Конечно, у него есть дела поважнее наших. Сейчас мы попрощаемся. С изобретательством, с этим Отделом, с людьми. Всё. И вдруг…

– Недавно мы разработали новый способ получения перекиси. Высококонцентрированной.

Смолин вскидывается, как на пружинах. Данил Данилович, наоборот, садится, готовясь слушать. Вижу бешеные глаза Гены. Но уже поздно: эти дикие слова сказал я.

– Предложение с собой? – спрашивает Смолин.

– Нет, оно ещё не совсем… – тяну я, – описано…

– Когда?

– Через три… через пять (Смолин вскидывает брови). Да-да, через три дня.

– Хорошо, жду. – Он перелистывает календарь и красным карандашом отчёркивает дату: 10 октября 1947 года.

Мы прощаемся. Я долго жму твёрдую капитанскую руку. Теперь точно – эта встреча первая и последняя. Больше мы сюда не придём.

Широкое асфальтированное шоссе медленно ползёт вниз. Из нагорной части, где лежит порт, мы спускаемся в город. Идём медленно. Обгоняя нас, навстречу машинам мчатся жёлтые листья…

Я упорно смотрю под ноги. И всё равно вижу лицо Гены. Неприятное лицо.

– Мог хотя бы посоветоваться, – бросает он. Голос у него хрустящий, ломкий, то ли от обиды, то ли от злости.

Что за чепуху он говорит? Когда было советоваться, если всё решали секунды. Да и для меня самого это было неожиданно. Сорвалось с языка, и всё. Уж очень не хотелось мне навсегда прощаться с капитаном, с Данил Даниловичем. Даже с девушками.

Спрашиваю:

– О чём ты говоришь?

– Я говорю о том (почему-то вспоминаю: в грамматике такой ответ называется полным), что ты мог бы предупредить меня…

– Но о чём?

– О том, что ты разработал способ получения…

– Ты ошалел! Ничего я не разработал.

– А как?!

– А так. Нет, и всё.

– Но ведь через три дня…

– Мы просто не придём.

– Подожди, я не понимаю. Значит, у тебя ничего нет? И ты просто сказал… то есть соврал?

– Да, если тебе угодно, соврал.

– Но ведь ты сумасшедший! – с искренним ужасом воскликнул Гена.

– Хорошо, сумасшедший.

Он посмотрел на меня, однако больше ничего не сказал. Всю дорогу шёл, покачивая головой и что-то бормоча про себя. Он разозлился не так сильно, как я ожидал. Похоже, ему было бы обиднее, если бы я действительно изобрёл этот способ и скрыл от него.

– Так не годится, – решительно объявил Гена у самого моего дома.

– Конечно. А что делать?

– Надо завтра же пойти и признаться или…

Об этом даже подумать было страшно! Я мгновенно ухватился за «или».

– Или?..

Гена сказал просто:

– За три дня изобрести новый способ.

… С трудом вспоминаю эти дни, они прошли как в кошмаре. Столик в Публичной библиотеке, сплошь заваленный книгами. Лестница, где мы обменивались идеями (каждый, кто занимался в старом здании бакинской «Публички», знает эту лестницу). Стрелки часов, стремительно бегущие по кругу. Пожалуй, только это и осталось.

Зато всё, что мы узнали о перекиси водорода, запомнилось на всю жизнь. Если разбудить меня ночью, я встану и буду два, три или пять часов говорить о перекиси. Впрочем, она стоит того.

ОТКРЫТИЕ ПРОФЕССОРА ТЕНАРА

В морозный декабрьский день 1818 года профессор Луи Жак Тенар вошёл в аудиторию Парижского университета.

Студенты любили профессора. Он был доступен и прост. И от него всегда можно было ждать неожиданностей. Он уважал учебники и обязательно извинялся, когда их приходилось поправлять. «О да, это правильно, – говорил он. – Но, к моему сожалению, это устарело. О нет, автор тут ни при чём. Он не мог знать. Понимаете ли, только вчера…»

Аудитория понимала. Она понимала, что вчера этот тихий и добрый человек с круглым лицом и умными ироническими глазами перечеркнул одну из глав химии и начал писать другую.

7
{"b":"2401","o":1}