ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Так вот, однажды — дело было под Бамутом — ночую я у генерала Романова, в его палатке. Выпили маленько. Перед сном он мне говорит:

— Пойдешь ночью в уборную, запомни: пароль «12».

Часа в три ночи я проснулся, захотелось по-маленькому. Только вышел из палатки, окрик часового:

— Пароль 7!

— Пароль 5, — отвечаю.

Пять плюс семь — двенадцать. Удобная и надежная штука — такой пароль. Его сообщают вечером, каждый раз назначая другую цифру. Поди-ка, враг, догадайся!

Ну вот, прошел я метров двадцать, опять строгий окрик:

— Пароль 6!

— Пароль 6, — отвечаю. Иду дальше. И уже у самой будки опять слышу:

— Пароль 4!

— Пароль 7, — отвечаю бодренько, делаю шаг и слышу, как передергивается затвор автомата. — Ой-ой! — кричу. — Подожди… Сейчас… Пароль… 8!

Юношеский голос из темноты произнес:

— Арифметику надо было учить, дядя! 

«Низкий» жанр

1980 год. Всесоюзный фестиваль телевизионных фильмов. В городе Ереване.

Меня пригласили с «Местом встречи». Фильм уже два раза прошел по Центральному телевидению; страна вымирала, все сидели у телевизоров. «Ну, — думаю, — обязательно что-нибудь дадут! Не первую премию, конечно… Во-первых, детектив, низкий жанр… Во-вторых, в программе „Карл Маркс, молодые годы“ — значит, с первой премией вопрос решен… Но, может быть, вторую, третью…»

В программе фестиваля участвовал 21 фильм. Наград было почти столько же, если не больше. Первая премия, две вторых, две третьих, различные дипломы, призы — «Приз Союза журналистов», «Города Еревана» и прочие.

Короче — единственный фильм, не получивший ни премии, ни приза, ни диплома, — был «Место встречи изменить нельзя».

Еду в аэропорт на такси. Шофер-армянин: — Понравился вам наш город?

— Да, очень.

— Ереван намного красивее Тбилиси. Не на один раз… А намного! 

Увлечение

Каждый режиссер должен выучиться рисовать. Каким видишь будущий кадр? Как это объяснить соратникам — оператору, художнику?.. На пальцах?

Детство у меня было не рисовальным. Книжки, рыбалка, футбол, коньки, лыжи, потом девочки. Да и трудное было детство — послевоенное. Краски и кисточку в руках не держал. Карандаш-то — не всегда…

Режиссер, не умеющий рисовать, все равно рисует. А куда денешься? Как объяснишь?

Два кружочка, четыре палочки — человек. Можно рисовать и так. Все равно понятнее, чем на пальцах.

Труднее изобразить массовку. Но и тут можно выкрутиться. Два кружочка, а поверх — полукружия.

Словом, я стал учиться рисовать. Во время лекций на полях конспекта стали появляться фигурки людей, профили, голова соседки, затылок впередисидящего. Иногда получалось похоже. В рисунке узнавалась модель. Новое занятие увлекло, превратилось в привычку. Теперь не могу себя представить на каком-нибудь заседании без ручки в руке и листка бумаги перед собой. Или записной книжки, или просто книжки с чистыми полями. Так появилось это небольшое собрание рисунков на полях. Что-то в них есть. Понятно, это не Пушкин. Рисунки Александра Сергеевича на полях его рукописей дышат неподражаемым очарованием, в них — отблеск гения.

Художником, разумеется, я не стал, но в своей профессии значительно продвинулся. Теперь я могу нарисовать любой кадр. Достаточно внятно и лаконично.

Став взрослым, как я жалел, что не учился в детстве музыке, рисунку, живописи, иностранным языкам. Ребенок, подросток все схватывает легко и удерживает в памяти прочно, на всю жизнь. А как я мог всему этому научиться? Мать, портниха, — на ней вся семья: мы с сестрой, бабушка, больной туберкулезом дед. Как я уже писал, отец сгинул где-то в Сибири году в 37-м, 38-м. Он был донской казак. В этом была вся его вина и одного этого хватило, чтобы стереть человека в лагерную пыль.

Мучительно завидую человеку, который может вдруг сесть за рояль и сбацать легкую мелодию, завидую тем, кто свободно чешет на иностранном (я-то взялся за языки, когда мне было под сорок и больших успехов не достиг). Белой завистью завидовал художнику, стоящему за мольбертом, — какое, наверное, высокое наслаждение испытывает он, когда что-то получается!

Мне и самому всегда хотелось взять кисть и краски. Я как бы чувствовал уже, что это мое, что у меня есть к этому способности. Да все как-то не было повода, не подворачивался случай.

И вдруг такой случай подвернулся.

Это была весна 94-го, мне 58 лет. Сидели мы, пили чай в мастерской художника Шилова. Александр Руцкой (бывший вице-президент России, вчерашний узник, только что выпущенный из Лефортово), кинорежиссер Сергей Бондарчук, Саша Шилов и я. Первые трое были художниками. У Бондарчука живопись была сильнейшим увлечением, он тратил на «малевание» все свободное время, Руцкой в молодости увлекался и живописью, и ваянием, и архитектурой, про Шилова и говорить нечего.

С утра все трое собрались поехать на этюды.

— Стас, поехали с нами, — сказал Руцкой.

— А этюдник дадите?

Поехали мы на следующее утро к берегу Москвы-реки у Николиной Горы. Холод собачий. Выпили по рюмке. Руцкой выбрал пейзаж: холодные серые воды реки, песчаный обрыв на том берегу, село, церковь. Довольно банальный вид, небо, как портянка. Руцкой стал устанавливать этюдник. Я посмотрел, как он это делает, стал раскладывать свой, чуть не сломал. Потом он выдавил краски на палитру. «Ага, значит, вот в таком порядке», — я сделал то же самое.

Теперь пейзаж. «Нет, это я не осилю. Как передать стальную рябь воды? А небо? Ни одного голубого пятнышка». Решил я изобразить Руцкого. Не просто пейзаж, а фигура на первом плане, рисунок — это уже привычнее. Название придумалось сразу: «Узник на этюдах». Я уже упомянул, что бывшего вице-президента только что выпустили из тюремной камеры.

Выглянуло солнце. На деревьях заиграли тени. Подъехали Бондарчук с Шиловым. Сергей Федорович тут же набросился на пейзаж. Я и опомниться не успел, как этюд был готов. Бондарчук отошел на два шага, удовлетворенно посмотрел на него, сказал:

— Все. Можно нести на рынок.

Шилов долго стоял над работой Руцкого.

— Нет, Саша, это только подмалевок. Тебе надо приехать сюда еще раз, прописать детали, поработать над цветом.

Настала очередь моего творения. Учитель окинул его взглядом, удивленно посмотрел на меня.

— Ты раньше рисовал?

— Нет.

— Врешь.

— Рисовал, как все режиссеры. Но кисть держу в руках в первый раз.

— Врешь, Стас.

— Клянусь.

— Какие хорошие тени на деревьях.

Теперь-то я вижу, какие это тени. Не тени, а дупла, дыры. Но тогда мне казалось, что картинка получилась вполне…

Так я стал художником. Поехали мы с Шиловым на другой день в магазин, купили этюдник, краски, кисти, холсты, мастихины, уголь. Все лето я рисовал как проклятый. Такая это оказалась зараза — живопись. Ни читать, ни писать, ни смотреть телевизор не мог, с трудом дожидался рассвета и с головой — в работу. Учителя у меня не было, все постигал сам. Каждый день открывал Америку: смешаю голубой цвет с желтым — получился зеленый. Боже, какое счастье! Я и до сих пор не знаю, какие краски считаются теплыми, какие — холодными, в каком порядке их надо располагать на палитре. Ничего хорошего в этом, понятно, нет — азы надо зубрить наизусть, иначе всю жизнь будешь изобретать велосипед. Я не учился не от лени, думал — это мимолетное увлечение. А оказалось — на всю оставшуюся жизнь.

К концу этого лета я отправился в серьезное плавание. В прямом смысле. Поехали мы с друзьями вокруг Европы. На пароходе. Каждый день новая страна, новая столица. Жена с друзьями уходила в город, а я оставался на палубе и рисовал, скажем, вид Стокгольма. И так всю поездку.

Привез домой кучу этюдов, развесил на стенах, приходили гости, восхищались: «Смотри-ка! Как у настоящего мастера!» Мне и самому казалось, что я постиг кой-какие тайны живописи. И вот тут совершил непростительную глупость: стал дарить друзьям свои «произведения». Они висят у них на стенах, иной раз на почетном месте, приходят гости, среди них и художники, смотрят. Говорят про себя: «А это что за мазня!» И они правы. Теперь-то и я понимаю, что мазня. Стыд! Но что делать? Обратно не заберешь, не отдадут.

15
{"b":"240394","o":1}