ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И эдаким франтом спустился в город. А до свидания еще два часа. «Пойду-ка я морем, по пляжу, тут километра три-четыре, как раз поспею».

Часа через полтора путь мне преградила высокая скала, глубоко вдающаяся в море. Я поднял голову — высоко наверху железная дорога, но путь туда преграждают густые заросли ежевики. От франтовского костюма ничего не останется. «Обойду-ка я скалу над морем, я же альпинист».

Полез. Не так уж трудно идти — есть удобные выступы для ног, есть крепкие зацепы для рук. Внизу, метрах в пяти, плещется море. Глубоко — если упасть, не разобьешься. Скоро я был уже на другой стороне скального выступа, спрыгнул на галечный пляж, оглядел себя — брюки, тапочки — все чистенько. Иду.

И вдруг вижу, что это? Никак женщина? Лежит на спине, груди растеклись, вроде и нет их… Сделал еще два шага… Но тут уж нет никаких сомнений — сидит голая баба и удивленно смотрит на меня. Разуваю глаза — мать моя, мамочка! — полно голых женщин, молодых, старых…

Получилось, что попал я на женский пляж. С одной стороны он огражден глухим забором, а с другой — естественным препятствием — скалой, выступающей в море.

Мне бы добежать до забора — перемахнуть его, раз плюнуть… Но до того растерялся, что, опустив глаза, пошел обратно. А за спиной — смех, крики: «Миленький, куда же ты? Иди к нам!..»

Вскарабкался я снова на скалу, руки дрожат, сорвался, конечно, упал в воду… Оплыл скалу, вылез на берег, и полез вверх по обрыву. Острые колючки ежевики изодрали штаны и рубашку, да еще наверху оказался свежеокрашенный штакетник… И до назначенного свидания осталось минуты три-четыре…

И зашагал по шпалам на свою турбазу.

Были бы у меня, тогдашнего, сегодняшние мозги, я бы, конечно, пошел на свидание. Рассказал бы все, как есть, и выглядел бы в глазах девушки героем. Эх, если бы молодость знала…

Да и нравы тогда были другие. 

Как я стал режиссером

Будучи молодым и будучи еще геологом, иду я однажды по городу Горькому (ныне Нижний Новгород) и вижу: снимается кино.

Любимые артисты — Сергей Лукьянов, Хитяева… Все бегают, кричат, суетятся, несут реквизит, переставляют осветительные приборы… И только один человек спокойно сидит в кресле, опершись рукой на палку, ему приносят чай, что-то шепчут на ухо, он кивает головой… Я спросил:

— Кто это?

Мне отвечают:

— Это режиссер фильма. Марк Донской.

У меня в голове тогда никаких мыслей о кино не было, но про себя я отметил: «Вот это профессия!»

А потом жизнь так закрутилась, геологию я бросил, пошел на телевидение, оттуда меня чуть не выперли, пришлось поступить в киноинститут… И вот уже сорок лет сижу в кресле, курю, мне приносят чай, что-то шепчут, а я киваю головой.

Поэтому мой любимый киношный анекдот такой.

Оператора спрашивают:

— Вот ты после стакана водки смог бы снимать кино?

— Смог бы.

— А после двух стаканов?

— Вряд ли… Но гарантирую: все будет в фокусе.

— А после бутылки?

— Смог бы. Но только — как режиссер. 

Одесса

Еще учась во ВГИКе, я уже знал, что буду работать в Одессе. Одессой я стал бредить еще в детстве. После книжки Катаева «Белеет парус одинокий». Загадочный, прожаренный солнцем, просоленный морем, пропахший семечками, арбузами, свежей и жареной рыбой город. Какое же должно быть интересное детство у тамошних мальчишек! Потом, в юности, в альплагере на Тянь-Шане я подружился с парнем-одесситом. Веселым, остроумным. Как и героя «Паруса» звали его Гарик. Только тогда я и узнал, что Гарик — это прозаическое «Игорь». Потом Одесса вошла в меня, поселилась в моем воображении через Паустовского, Ильфа с Петровым, Бабеля, Багрицкого, Бунина, и, конечно, Пушкина.

Но поздно, тихо спит Одесса;

И бездыханна и тепла.

Немая ночь, Луна взошла,

Прозрачно-легкая завеса

Объемлет небо. Все молчит,

Лишь море черное шумит…

Итак, я жил тогда в Одессе…

Я был влюблен в одесские фильмы.

Конец 50-х — начало 60-х — расцвет советского кино. Но даже на фоне этих великих фильмов одесские чем-то выделялись. Свежестью, скромностью (в смысле скромных бюджетных средств), какой-то немастеровитостью, легкостью — как правило, недоступной мастерам.

В Одессе работала молодежь: Хуциев, Миронер, Тодоровский, Ташков, начинала свой трудный путь Кира Муратова. И фильмы они снимали удивительные. Достаточно вспомнить «Приходите завтра», «Жажду», «Весну на Заречной улице»…

Объехав и обойдя пешком чуть ли не весь Советский Союз, в Одессу, которой я бредил с детства, я попал только в 66 году. Приехали мы с моим однокурсником, Борисом Дуровым, снимать свои дипломные фильмы, короткометражки по двум рассказам не очень талантливого одесского писателя. Ходили мы по этому удивительному городу, вслушивались в удивительную речь.

Вот парень садится в такси, командует водителю:

— На бородатого!

Это значит — на улицу Карла Маркса. Он мог бы сказать шоферу и так:

— Два Карла!

Водитель поймет — значит, пассажира надо высадить на углу Карла Маркса и Карла Либкнехта.

А каково объявленьице:

«Лифт вниз не поднимает».

Одесситы легко понимают друг друга.

— Где кровь проливаешь? (Это значит — где работаешь?)

— Говорите на меня, как на двух (то есть обращайтесь ко мне на «Вы»).

— Скажите, если я пойду по этой улице, там будет железнодорожный вокзал?

— Он там будет, даже если вы не пойдете по этой улице.

Моя художница по костюмам, которая тоже впервые оказалась в Одессе, рассказывает:

— У меня вечером поезд в Ленинград. Подхожу к будке сапожника:

— Можно набить набойки на каблуки?

— Почему нет…

— Когда мне прийти?

Поскреб ногтем небритую щеку:

— Ну… придите через два дня…

— Какие два дня! — возмущаюсь. — Тут работы на полчаса! У меня вечером поезд…

— Хорошо. Придите через полчаса, и уже будут готовы…

Прихожу через полчаса. Набойки готовы…

— Сколько я вам должна?

— Ну… — опять поскреб щеку. — Дайте мне три рубля…

— Какие три рубля?! Тут работы на пятьдесят копеек…

— Какая вы скандальная женщина! Дайте мне три рубля… Я вам дам два пятьдесят сдачи…

Поселили нас в Куряже. Гостинице Одесской киностудии. Куряжом ее обозвал кто-то из предыдущей, хуциевской гвардии, — так называлась колония малолетних преступников в «Педагогической поэме» Макаренко. Куряж начинал жить ночью. Часов в 12 вдруг все поднимались и шли на море, спускались по крутому обрыву и купались голыми.

Пушкин:

…С крутого берега сбегая,

Уж к морю отправляюсь я.

Потом за трубкой раскаленной

Волной соленой оживленный,

Как мусульман в своем раю,

С горячей гущей кофе пью.

Трубку я тогда еще не курил, и пили мы, конечно, не кофе, а Шабское, Алиготе и Перлина Степу.

Почти в каждой комнате Куряжа на стене карандашом был нацарапан телефон «скорой помощи»: 25-05-09 — милая безотказная девушка Надя.

Костя Ершов, актер и режиссер, жаловался мне:

— Всю ночь не спал. Сосед-армянин привел ночью девушку, до утра они возились в своей кровати, и только слышалось оттуда: «Умаляю, ну!»

Однажды подхожу к Куряжу, на стене объявление:

«Позор! Команда Куряжа проиграла команде двора со счетом 12:16».

Ну, а дальше объявлялся состав новой команды: Менжевицкий, Чардынин, Говорухин… На воротах Крючков Николай Афанасьевич…

И далее — телеграммы от всех знаменитых футболистов с пожеланиями выиграть Куряжу решающую встречу. Игру эту мы с трудом выиграли. Против нас играли мальчишки 9–10 лет, среди них будущий знаменитый режиссер и продюсер Валера Тодоровский.

С короткометражками у нас, слава богу, ничего не получилось.

Вызывает нас директор киностудии Збандут Геннадий Пантелеевич (милейший человек, умница) и говорит:

5
{"b":"240394","o":1}