ЛитМир - Электронная Библиотека

– Скажи им – попозже. Пока я хочу побыть один. Пусть поедят. Успеют ещё посмотреть, может, и самим разрешу позабавиться. Да. Приготовьте мне печень. С кровью.

Орк второй раз склонился и убежал, громко топая.

Пока они разговаривали, я успел стряхнуть с себя наваждение ужаса и кое о чём подумать.

Я хоббит. Я мал ростом. Силы мои невелики. Наверное, мне уже никогда не увидеть золотые волосы моей матери. Но разве в этом дело. Я потомок Садовников и Туков. Один мой дед, не дрожа, стоял перед паучихой Шелоб и дошёл до огненных недр Одинокой горы. Второй – едва не погиб на Пеленнорских полях, а позже дрался с врагами в родном Шире. Ради чего они это делали? Мне не досталось встретиться с врагом в бою, мне придётся умирать не с оружием в руках, а на сыром, пахнущем плесенью каменном столбе. Мой бой здесь.

Если эта тварь с лицом ребёнка и повадками мастера заплечных дел хочет, чтобы я кричал, ей придётся сильно потрудиться. Если когда-нибудь после моей смерти ему захочется побывать в Хоббитоне, пусть заранее узнает, с каким народом ему придётся иметь дело.

Коротышка вновь принялся за мою одежду, он разрезал её медленно и старательно, что-то говорил, улыбаясь и растягивая слова. Наверное, этот медлительный ритуал должен был окончательно запугать меня, сломить мою волю. Только меня не было рядом с ним. Я был в родном Хоббитоне. Я прощался со всеми, кого помнил, знал и любил. Я просил у них прощения за всё, чем успел их обидеть, и прощал им то, что сам раньше считал обидами. Я радовался, что умирать мне придётся долго, потому что много было тех, кому надо было сказать хоть несколько слов, хоть одно. Многих мне надо было простить и у ещё более многих попросить прощения.

Коротышка надрезал мне кожу на груди тонкими полосами, и я чувствовал боль, но думал я не о ней. Я вспоминал золотые волосы матери и хитрые глаза отца. Я разговаривал со смешливым и озорным дедушкой Сэмом. Даже перед Настурцией Шерстолап я извинился за то, что уже никогда не смогу вступить с ней в брак и пожелал ей найти другого мужа.

Остановил моего мучителя короткий вскрик у дальнего входа в зал. «Кто там ещё?» – недовольно обернулся коротышка. Он как раз тянул первую из узких полосок моей надрезанной кожи, отрывая её от мяса. Кожа с лёгким треском отслаивалась и оторвалась уже дюймов на восемь. Я видел неровную полосу собственного мяса, сочащегося каплями тёмной крови. Это было… Впрочем, Вам ни к чему знать, как это было. Поверьте мне на слово, когда с вас живого дерут шкуру, ощущения неприятны. Я чуть, было, не закричал от кошмара этого вида и сознания того, что это происходит со мной, с моим телом. Но вовремя вспомнил, что я, в сущности, уже умер, и сумел остановить крик. Надо было вернуться в Хоббитон, чтобы не оставаться один на один с этой жуткой реальностью.

– Кто там? – повторил коротышка. – Кого там носит? Я же приказал оставить меня одного!

– Гости, – насмешливо ответил из темноты странно знакомый голос.

– Гости, – недоумённо, мне показалось, что даже растерянно, повторил коротышка. – Скажи ещё что-нибудь.

– Зачем? – усмехнулся голос. – Любишь послушать страшные сказки на ночь?

– Гхажши? – теперь в голосе коротышки растерянность звучала вполне отчётливо. – Этого не может быть!

– Почему? – удивился голос. – Ты просто забыл, кто я. Нам запрещено умирать, а урр-уу-гхай знают, что такое долг. Я выжил. Отдай малого, Гхажшур! Отдай, пока его ещё можно вернуть к жизни, и я оставлю тебе твою.

– Гхажши, мой маленький Гхажши, – вдруг замурлыкал коротышка, – я даже рад, что ты жив. Ты и представить не можешь, как я рад.

– Могу, – отрезал из темноты Гхажш. Судя по голосу, он перемещался по залу. – После того, как я умер, я могу представить всё, что угодно. Даже твою радость. Отдай малого, добром прошу!

– Нет! – коротышка прижался к моей обнажённой груди[9] и приставил мне кинжал к горлу. – Не отдам, и ни шага дальше, если хочешь получить его живым.

– Если я не получу его живым, ты отсюда не выйдешь.

– Ну и что, – пропел коротышка, – ты же всё равно не выпустишь меня. Ни меня, ни парней. У тебя семьдесят клинков наверху, я знаю. Ты нас всех всё равно убьёшь.

– Нет, – ответил Гхажш, – сегодня не убью. Убью, если встречу в другой раз. Отдай малого, Гхажшур, отдай!

– Хорошо, – согласился вдруг коротышка, – отдам. Только не сейчас. Ты нас выпустишь, а потом я оставлю его в лесу, раз уж он тебе так нужен.

– Без глаз, языка, ушей и ещё чего-нибудь? – зло рявкнул Гхажш. – Не шути со мной, ублюдок, я знаю, что значат твои обещания.

– Да, – с насмешкой ответил коротышка, – я ублюдок, выродок, сын твоей матери и твоего отца. Только ростом не вышел, папаше надо было пить шагху поменьше. Зато не придурок, как ты. «Урр-уу-гхай знают, что такое долг!» Кому ты должен? Твоим драгоценным уу-гхой? «Мы урр-уу-гхай, мы солнца не боимся!» Людьми они вознамерились стать! Запрягли себя в ярмо, сами себя погоняют и гордятся! «Мы знаем, что такое долг!» Я свободен! И мои парни свободны! Мы орки! Мы делаем, что хотим! Если я хочу, чтобы этот крысёныш подох под моим ножом, то так и будет! Ты мне не помешаешь! Даже если мне придётся убить тебя ещё раз!

Коротышка отпрыгнул от меня и засвистел лихим разбойничьим свистом. Противоположный, от входа, конец зала сразу заполнился орками, и он закричал им что-то непонятное. Орки толпой кинулись к входу. Они уже миновали меня, когда одновременно с разных сторон зала раскатился звериный разноголосый рык многих глоток: «Ур-р-р-а-а-а-агх!»

Коротышка метнулся обратно ко мне, но из-за столба ему навстречу прыгнула серая «волчья» тень и сбила с ног. В зале стоял глухой непрерывный неукротимый рёв и вой вперемешку с железным звоном и скрежетом, а у моих ног, между столбом и возвышением, в неярком свете факелов грызлись в яростной рукопашной два «оборотня». Победил коротышка.

Он отпрыгнул к возвышению, выставив перед собой свой коротенький кинжал. Его противник уронил меч, прижал руки к животу и попятился. Пятился он до тех пор, пока не упёрся спиной в мою грудь. Широкие плечи почти совсем закрыли меня, так что я мог только выглядывать, и мало что видел. Но я видел, как подскочил коротышка и начал яростно и быстро-быстро тыкать раненого в живот. Сквозь мех чужой волчьей безрукавки я ощущал, как каждый удар отдаётся толчками в моём теле.

Потом из темноты прилетел, вращаясь, изогнутый клинок, обернулся у коротышки вокруг шеи, чавкнул и полетел к дальней стене. Там он и упал, жалобно прозвенев напоследок. Коротышка качнулся, уронил голову, и она покатилась, глухо стуча по каменным плитам, а тело постояло ещё несколько мгновений, окатило нас густой чёрной кровью и рухнуло, так и не выпустив кинжал из ладоней.

Мой спаситель сполз прямо по мне, пробуждая резкую, рваную боль в освобождённых от кожи местах, и остался сидеть у моих ног, привалившись к столбу.

Скользящей походкой хорошего танцора вынырнул из темноты босоногий Гхажш. В левой руке у него был кинжал, с клинка капало. Гхажш присел у моих ног, склонился к раненому: «Гхургх, очнись, Гхургх». Раненый приподнял голову, вдохнул и, попытавшись поднять руку, прошептал: «Он…»

– Жив, – сказал Гхажш, мельком бросив на меня взгляд, – держится.

– Я… умираю?..

– Да. Этот гадёныш достал тебе жилу в животе. У тебя внутреннее кровотечение. Мне его не остановить.

– Значит… – Гху-ургхан прерывисто вздохнул. – У меня не будет имени.

– Я дам тебе имя, Гхургх, – прошептал Гхажш, и мне показалось, что он плачет. – Я напою мой клинок твоей кровью.

– Позволь… – сил раненому не хватало даже на слова. – Мне…

Гхажш оглянулся ища что-то, кинулся к уроненному Гху-ургханом короткому широкому мечу и вложил рукоять в руку умирающего. Потом обхватил бессильную ладонь своими пальцами, поднял клинок и резанул свою руку повыше запястья. На окровавленную на животе Гху-ургхана безрукавку, закапала новая кровь. Гху-ургхан вздохнул, вытянулся. И умер.

вернуться

9

Обнажённой даже от части кожи – шутка.

17
{"b":"2404","o":1}