ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– А я уверена, что понравится. Правда, мистер По?

У моего юного друга немного дрожал голос.

– Любой выбор мисс Маркис был бы истинным благословением для…

– Так я и думала! – перебила его миссис Маркис. – Но учти: в следующий раз этот номер тебе не пройдет.

Громким шепотом, слышным во всех углах гостиной, миссис Маркис добавила:

– Ты ведь знаешь, что мистеру Лэндору она не понравится.

Лея взглянула на меня. Да, впервые за весь вечер она удостоила меня внимательным взглядом. Затем поставила раскрытый сборник на пюпитр и села за пианино. Не знаю, как правильнее назвать взгляд, который Лея перед началом пения бросила на свою мать. В нем не ощущалось ни возражения, ни мольбы. Скорее любопытство, как будто Лея никак не могла поверить в реальность происходящего.

Потом она опустила руки на клавиши, проиграла вступительные такты и запела:

Солдат – вот о ком я мечтаю.
Солдат – вот о ком я мечтаю.
Едва лишь услышу звук шагов его звонких,
Как сердце замрет у бедной девчонки…

Не знаю, чем объяснялся выбор мисс Маркис. Много лет назад эту песню часто исполняли в нью-йоркском театре «Олимпик», вставляя между кривляниями какого-нибудь комедианта и номером французских танцовщиц. Исполнительницы были разные. В зависимости от своих вкусов и смелости, они выходили на сцену либо в умопомрачительной шляпе со страусиными перьями, украшенными голубыми бусинками, либо в костюме матроса. Щеки певиц были столь же алыми, как и губы (а голые коленки еще краснее). Чаще всего эти «бедные девчонки», изображая влюбленность, бесстыже подмигивали со сцены.

Но чего не отнять у тех певичек – они пели с чувством. Здесь же… думаю, даже галерные рабы вкладывали в пение больше чувств, чем Лея Маркис нынешним вечером. Она сидела с абсолютно прямой спиной и барабанила по клавишам с добросовестностью заводной куклы. В какой-то момент я решил, что пытка окончилась. Руки Леи поднялись над клавишами, однако тут же опустились снова, а ее голос зазвучал на верхних нотах:

Шаги его гулки,
Шаги его звонки,
Шаги его гулки и звонки…

Избранная Леей октава была слишком высока для ее контральто. Чтобы взять самые верхние ноты, ей пришлось петь почти шепотом. Мне казалось, что вот-вот из губ мисс Маркис вырвется струя пара. Рискуя сорвать голос, она упрямо продолжала:

И все замирает,
Все во мне замирает…

Мне вспомнились птицы Папайи – узницы клеток. Лея Маркис представлялась мне одной из таких птиц. Увы, никто не знал, как открыть клетку и выпустить ее на волю. А песня продолжалась (наверное, легче было бы остановить морскую волну, чем эту песню). Лея спустилась на басовую октаву. Ее руки вдруг обрели новую силу, выколачивая звуки из клавиш. Чуть ли не в каждом аккорде какая-то нота выпадала из общего ритма, внося диссонанс в следующий аккорд. Инструмент едва выдерживал такое издевательство над собой и был готов встать на дыбы. Но Лея продолжала играть и петь:

От гулких шагов,
От звонких шагов…

Впервые за этот вечер По отвернулся в сторону, словно его возлюбленная находилась в другом конце гостиной. Артемус, не стесняясь, заткнул уши. Состояние миссис Маркис, заварившей всю эту кашу, я так и не смог определить: хозяйка находилась в трансе (от восхищения или испуга – тоже не знаю). Она сверкала глазами, а кадык дрожал от проглатываемой слюны.

«Боже милосердный, сколько же куплетов в этой песне?» – в отчаянии думал я.

Солдат – вот о ком я мечтаю!
Солдат – вот о ком я мечтаю!

Куплетов оказалось всего три. Думаю, Лея пела не более пяти минут. Когда песня окончилась, мы все повскакивали на ноги и зааплодировали с таким неистовством, будто от этих хлопков зависела наша жизнь. Миссис Маркис хлопала громче остальных. Ее ноги выплясывали тарантеллу. Не выдерживая пронзительного голоса супруги, доктор заткнул уши.

– Спасибо, дорогая! – кричала миссис Маркис. – Я же знала, что ты не посрамишь мать. Мне только очень хочется… я скажу об этом сейчас и больше не заикнусь… Лея, не зажимай голос. Он у тебя должен литься вширь, – здесь миссис Маркис рубанула воздух невидимой саблей, – а не карабкаться вверх. Пение – не подъем на высокую гору. Это путешествие в… резонанс. Между прочим, я тебе это уже говорила, моя дорогая.

– Алиса, – с укоризной произнес доктор Маркис.

– Разве я сказала что-то обидное?

Не получив ответа от мужа, миссис Маркис обвела вопрошающим взглядом всех остальных, после чего вновь обратилась к дочери:

– Лея, девочка моя, скажи честно, разве я тебе сделала больно?

– Нет, мама, – холодно ответила Лея. – Я ведь тебе тоже говорила: чтобы сделать мне больно, нужно сильно постараться.

А почему у всех такие скучные и насупленные лица? – с непосредственностью ребенка удивилась миссис Маркис. – Зачем нам собираться, если мы не умеем быть веселыми?

В ее глазах блеснули слезы.

– Вы только взгляните, как под луной серебрится снег! Какое чудо, а мы совершенно разучились радоваться. Почему?

– Мама, мы радуемся, – сказал Артемус.

Тон его был вовсе не радостным. Просто он в очередной раз исполнял сыновний долг. Однако на миссис Маркис слова сына пролились целебным бальзамом. Глаза вспыхнули, и она тут же принялась за устройство развлечений. Подчиняясь ее неукротимой энергии, мы играли в шашки, разгадывали шарады. За чаем, когда подали торт, мы послушно завязали глаза, чтобы угадать, какие пряности туда положила Эжени (теперь уже «наша милая хлопотунья Эжени»). После чаепития мы вернулись в гостиную. Хозяин дома сел за пианино (кстати, доктор оказался неплохим музыкантом) и заиграл «Колониальную старину»[148], ухитряясь придать веселой песенке оттенок грусти. Артемус и Лея, обняв друг друга за талию, раскачивались в такт музыке. По уселся на оттоманку, с любопытством разглядывая молодых Маркисов, словно те были диковинными птицами. Тут миссис Маркис снова вспомнила обо мне.

– Мистер Лэндор, вы вполне сыты? – деловито спросила она. – Вы мне правду говорите? Ну, тогда замечательно. Будьте любезны, сядьте ко мне поближе… Я так рада, что вы к нам пришли. Жаль только, что Лея сегодня не в ударе. В другое время она бы вас не разочаровала.

– Я… честное слово… грешно сетовать на…

– Вы просто очень деликатный человек, мистер Лэндор. Удивляюсь, как с момента вашего появления в Вест-Пойнте вы не стали объектом интриг.

– Каких интриг, миссис Маркис?

– Женских, мистер Лэндор! Не думайте, будто я слепа к проделкам женщин. Их атаки погубили больше мужчин, чем все войны, вместе взятые. Уверена: кто-нибудь из местных дам наверняка мечтает сосватать за вас свою дочь-дурнушку.

– Право, не знаю. Мне трудно в это поверить.

– О, будь у них такие дочки, как Лея, вы бы сейчас не удивлялись моим словам. Лею здесь всегда считали «лакомым кусочком». Если бы не ее… своеобразие, у нее бы не было отбоя от женихов. Но у моей девочки слишком много… идеалов. Я всегда считала, что рядом с нею должен оказаться мужчина более зрелый и опытный. Тот, у кого хватило бы терпения воздействовать на нее ласковыми уговорами и направить ее на стезю, предназначенную ей Богом и природой.

– Мне думается, ваша дочь сумеет самостоятельно разобраться в подобных вопросах, – осторожно возразил я.

– Ах, мистер Лэндор! – громко перебила меня миссис Маркис. – В ее возрасте я тоже считала, что обойдусь без материнских советов. Спорила с матерью. Но сейчас понимаю, насколько она была права. Кто, как не мать, лучше знает, какая партия нужна ее дочери? И потому я при всяком удобном случае твержу своей девочке: «Лея, тебе нужен человек в годах. Желательно вдовец. С ним ты будешь по-настоящему счастлива».

вернуться

148

«Old Colony Times» – песенка о трех незадачливых парнях. Появилась в начале XIX в. и была популярна на протяжении нескольких десятков лет.

71
{"b":"2414","o":1}