ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сторож Паллантовых садов и два-три недоумка из всей массы зрителей, поставившие на щенка-далмата, выигрывают по ставкам сто тысяч сестерциев. Завтра они уже купят себе дома в западной части Рима и будут разъезжать на носилках. А сейчас сидят, обалдевшие от счастья, и дурацки хохочут над всем стадионом. Цирк взрывается криками:

– Слава императору!!!

– Имя! Имя! – орут люмпены.

Глашатай объявляет в огромный рупор из медной жести:

– Рохо! Далмата-победителя зовут Рохо! Двадцать три года!

– Слава ловкому Рохо!

– Да здравствует придурок Рохо!

Император уходит в боковой проход. Зрители начинают покидать места, толпами устремляются к выходам. В общем гуле отдельные голоса:

– Да, повезло дуралею Тиберию. Больше не будет стучать в колотушку, гоняя в Паллантовых садах проституток и пьяниц. Завтра пролезет в квириты средней руки!

– Эх, мне бы эти сестерции!

Ливий жадно хватает Квирину за грудь:

– Я проспорил и готов платить!

– Ну не здесь же мне брать с тебя плату, ослик мой квиринальский! Пойдем в таверну Лукиана. Там в комнате и отдашь мне долг.

Прощелыга в застиранной тунике и веревочных сандалиях бьет себя в грудь:

– Сегодня же пропью все полученные от императора дупондии!

Почтенная матрона в окружении рабов морщит нос:

– Фу! Как пахнет кровью и потом! Хрис, подай мне флакон с духами!

2

Толстые, на тройной подошве, солдатские сандалии, подбитые бронзовыми гвоздями, гулко топали по брусчатке мостовой. Выйдя из амфитеатра, император повернул не налево, к Палатину, а в противоположную сторону, к Золотому дому Нерона. Телохранители из преторианской гвардии, успевшие за год привыкнуть к особенностям нового монарха, на ходу обогнали его и, следуя в некотором отдалении впереди, по бокам и сзади, принялись расчищать путь от народа. Плотина следовала за мужем, приотстав на три-четыре шага. Римские граждане, теснившиеся по обе стороны, низко кланялись цезарю:

– Ave imperator!

Траян, украшенный лавровым с красными розами венком, милостиво кивал в ответ. Внешность и одежда представляли собой разительный контраст в сравнении с покойным Домицианом. При проездах последнего Флавия, за десять-пятнадцать минут до его появления, мордастые раскормленные преторианцы очищали улицы с обеих сторон чуть не на целую милю. Переодетые охранники из городской стражи шныряли в толпе. Наконец, после всех принятых мер предосторожностей появлялись носилки, которые несли рослые лоснящиеся от масла негры и окружали тесным кругом личные телохранители. Орава музыкантов сотрясала воздух приторно-слащавыми аркадийскими мелодиями.

Рассказывали, когда первому цезарю поднесли лектику[152] для первого выноса в город, он недоуменно осмотрел лакированные столбики навеса, пуховые подушки и, расхохотавшись, объявил окружающим, что не страдает ни геморроем, ни параличом ног. «Впрочем, сохраните это сооружение, – добавил Траян, отсмеявшись, – через два десятка лет, глядишь, оно и понадобится!» От парадного императорского одеяния, введенного Домицианом, он отказался наотрез. Пурпурная, расшитая золотом стола отправилась в сокровищницу насыщать моль. Латинская туника с короткими рукавами старинного покроя и парадный панцирь воловьей кожи, украшенный серебряными бляшками, а также прочные солдатские каллиги, кое-где отделанные камнями, составляли повседневный наряд Цезаря Нервы Траяна.

На правом боку императора висел на перевязи неизменный меч спартанского типа с расширяющимся книзу лезвием.

В сопровождении десятка латников охраны и двух-трех приближенных, иногда жены, император быстрым, легким шагом ходил по Риму. Первое время это вызывало удивление. Потом оно сменилось уважением, граничащим с преклонением. Гермолай, известный грабитель Затибрского района, сложил с себя полномочия «отца», распустил свою отчаянную шайку и заявил: «Пока в Риме Правит такой человек, я не имею никакого права разбойничать». Вместе с ним Рим покинули многие из бывшей «семьи». Ходили слухи, что они поступили на службу во вспомогательные части армии империи.

Траян самолично вместе с префектом анноны, ведавшим снабжением города хлебом, маслом и водой, или смотрителем столичных акведуков заходил в пекарни, наблюдал выпечку булок. Пробовал воду в фонтанах, контролировал весы на рынке. Рим удовлетворенно потирал руки, узнав о казни ста шестидесяти трех солдат, курионов и центуринов преторианской гвардии, замешанных в заговоре бывшего префекта претория Касперия Элиана против старого императора Нервы в 98 году. Завсегдатаи таверн и карманные политики избирательных триб[153] с воодушевлением цитировали слова цезаря, брошенные по этому поводу в сенатской курии. «Итак, отцы сенаторы! Отдавая приказ о казни легионеров гвардии, я руководствовался только тем убеждением, что смысл деятельности преторианцев в защите законности, а не в террористических эксцессах и нарушении ее! Случившееся да послужит уроком всем, кто впредь попытается испытать прочность установок, завещанных нам предками и Божественным Августом! Dura lex – sed lex»[154].

Но как показало будущее, это было не все. Римлян ожидали новые сюрпризы. Сотни платных доносчиков Домициана с убийством последнего остались не у дел. Наушники, кляузники и сутяги не верили, не могли поверить, что во главе империи встал человек, не опасающийся окружающих, а следовательно, и абсолютно не интересующийся тем, что о нем говорят и думают. Даже покойный Нерва не смел окончательно отказаться от услуг анонимщиков, и хотя при нем обвиненных сенаторов не казнили, канцелярии принимали доносы и порой выдавали вознаграждение. Солдатской натуре Траяна была противна сама мысль о наличии в Риме этой незримой армии мерзавцев. Донос – худший из пороков в глазах дорожащего честью военного. Месяц спустя после прибытия в столицу, на заседании императорского Совета цезарь твердым, не терпящим возражений голосом заявил о своем намерении немедленно покончить с кляузниками, терзающими Рим. Империя не верила себе. В считанные дни тысячи профессиональных доносчиков, состоящих на жалованье императорской канцелярии и преторских участков, были арестованы и переправлены в гавань Остии. Там их загнали на полусгнившие рассохшиеся корабли, наспех починенные по такому случаю. Боевые либурны средиземноморской эскадры отбуксировали заваливающиеся набок посудины в открытое море. Здесь, вдали от берега, моряки прорубили днища проклятых кораблей. Траян смотрел на погружавшиеся в пузырях воздуха, обреченно вопящие баржи, и ноздри его раздувались от гнева.

Когда император возвестил сенат о проделанном, сенаторы встали со своих мест и встретили речь правителя долгими несмолкающими овациями. Корнелий Тацит, не переставая хлопать, обратился к стоящему ниже Яволену Приску:

– Марку Кокцею Нарве и его сыну Траяну Цезарю, пожалуй, удалось совместить две несовместимые вещи: неограниченную власть и свободу!

Приск одобрительно кивнул головой и передал слова историка не жалевшему ладоней Плинию Младшему.

* * *

...Дом Нерона поражал роскошью внешней отделки. Тридцать восемь лет прошло со дня смерти сумасбродного деспота, а мрамор, отполированный искусными руками строителей, блестит так, будто здание закончили лишь вчера Траян и Плотина постояли у входа.

– Хочешь войти и посмотреть, Марк?

Принцепс покачал головой.

– Нет! Когда что-то созерцаешь слишком часто – начинает приедаться. Знаешь, Адриан рассказывал, что на сооружение дворца ушло четыреста миллионов сестерциев. На инкрустацию личного кабинета потратили почти все драгоценные камни" императорской сокровищницы. Нерон явился на открытие и освящение дворца изрядно выпившим. Осмотрел входные двери, вошел внутрь и, брюзгливо выпятив нижнюю губу, воскликнул: «Наконец-то я хоть смогу жить по-человечески!»

вернуться

152

Лектика – носилки (лат.).

вернуться

153

Трибы – гражданские институты в Древнем Риме, по которым проводились голосования.

вернуться

154

Закон суров, но это закон (лат.).

37
{"b":"2423","o":1}