ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он смотрел матч, Любовь Ивановна рассказывала ему о Володьке, о Жигунове, о работе, и ее не интересовало, слушает ее Долгов или нет. Она была тоже рада, что вот пришел  г о с т ь, с которым можно легко и неутомительно поговорить обо всем. Рассказала и об Ухарском. Долгов повернулся к ней.

— Да уж, кадрик у вас!

— Ты его знаешь?

— Знаю малость. В субботу даже были вместе в одном доме. Он распустил перышки: через два года, говорит, такую диссертацию отгрохаю, что академия закачается…

Любовь Ивановна не поняла. Диссертацию? Она не слышала, чтобы Феликс занимался диссертацией. Долгов пыхнул своей знаменитой сименоновской трубочкой, помахал рукой, разгоняя дым, и усмехнулся:

— А вы все такая же святая, Любовь Ивановна!

— Опять я чего-то не знаю?

— Не знаете, — кивнул он. — Вы же сами говорите: Фелька брыкался, брыкался, а после разговора с Туфлиным сразу стал паинькой. Так?

— Ну, предположим.

— А почему? Да потому, что милейший Игорь Борисович обещал ему на вашей работе кандидатскую. А почему обещал, тоже не знаете? — Он потыкал в потолок мундштуком трубки. — А потому, что Фелькиного дядюшку перевели из Большого города  т у д а. Вы бы хоть газеты поаккуратнее читали. Там об этом черненьким по беленькому было.

— Опять ты за свое! — сказала, отворачиваясь, Любовь Ивановна. — Вечно у тебя какие-то придворные тайны. Как у Дюма.

Долгов поднялся.

— Спасибо за суп и приют, святая, — сказал он. — Мне еще Галке отчет писать надо. Она с меня еженедельного требует: люблю ли по-прежнему, с кем встречаюсь, с кем выпиваю, что нового открыл в науке… Ваш привет передавать?

Он ушел, а Любовь Ивановна включила телевизор. Сразу стало тихо, лишь было слышно, как внизу, несмотря на поздний час, соседская девочка разучивает гаммы. Ей спать пора, а она — гаммы… Господи, до чего они все злющие, эти молодые! Диссертация, дядя  т а м… При чем здесь дядя? Ну, напишет Ухарский кандидатскую не хуже других — да на здоровье, разве я против? Только почему он сам ни слова не сказал мне об этом?..

Утром Зоя пришла к восьми, чего с ней не случалось давно, и Любовь Ивановна поняла, что ей надо поговорить о чем-то с глазу на глаз, а другого времени может и не оказаться. Так оно и было. Подойдя к столу Любовь Ивановны, Зоя положила на него большой бумажный сверток.

— Любовь Ивановна, хотите, на колени встану?

— Это по какому случаю?

Зоя развернула бумагу — там, в свертке, было несколько пестрых отрезов, и Любовь Ивановна ахнула: откуда такие? Она ласкала руками легкую материю, встряхивала ее, разворачивала, чтобы увидеть все краски сразу, и представляла, пошли бы такие платья ей самой…

— К лету готовишься?

— Что делать? — ответила Зоя. — Последние шансы поймать жениха. Сошьете?

— Не могу, — сказала Любовь Ивановна. — Только не сердись на меня. И устаю, и чувствую себя последнее время не очень…

Зоя надулась, конечно. Года три назад Любовь Ивановна шила много — и Зое, и другим, — и сама просила присылать заказчиц. Тогда ей были очень нужны деньги. Все-таки почти взрослый сын, кончает школу, парню нужен и хороший костюм, и пальто. Когда Володьку призвали в армию, она перестала брать заказы. Зачем? Ей одной вполне хватало зарплаты. К тому же она не любила шить. Умела — и не любила. Приходилось недосыпать, от усталости начинались головные боли. Тогда, три года назад, ей впервые пришлось надеть очки… Нет, она не будет шить. А отрезы, конечно, — мечта. Вот что значит иметь папу — зубного техника!

К концу дня в лаборатории разразился скандал.

Зоя делала снимки структур, и когда проявила пластинки, все они оказались черными. Любови Ивановны не было; растерянная Зоя обратилась к Ухарскому. Тот поглядел на коробку: пластинки были старые, срок их годности миновал давным-давно… Когда Любовь Ивановна подходила к лаборатории, она услышала крик, быстро вошла и увидела прижавшуюся лбом к стене Зою. Ухарский стоял за ее спиной и кричал, что таких надо гнать из института, таким место лишь в табачном киоске, да и то ночным сторожем, что потерян целый день работы, а у него нет времени на переживания лаборанток, бесящихся от заторможенного секса. Любовь Ивановна все поняла, схватила коробку с пластинками и грохнула ее об пол. Ухарский замолчал, а Зоя повернула к ней лицо с некрасиво распухшими от слез веками.

— Уйдите, Феликс, — сказала она. Тот резко шагнул к двери. — Вы слишком спешите сделать свою кандидатскую, но это не значит, что к ней можно шагать по головам.

— Кто вам сказал? — вскинулся Ухарский.

Любовь Ивановна тронула Зою за плечо:

— Давай, неси совок и веник, надо прибрать все-таки…

Ухарский ушел, так и не дождавшись ответа…

Она отправила Зою домой. Надо было бы пойти с ней, успокоить по дороге, но Любови Ивановне хотелось побыть одной, никого не видеть, не слышать, ни о чем не думать, а просто посидеть полчаса за своим столом, рисуя завитушки на подвернувшемся под руку листке бумаги.

Быстро же все произошло. Конечно, Феликс опешил от неожиданности. Его вопрос — «Кто вам сказал?» — был и нелепым и растерянным. Нелепым от растерянности. Она подумала — как будет называться его диссертация? — и улыбнулась, вспомнив: Якушев любил рассказывать анекдот о том, как встречаются два приятеля. «Защитился?» — «Да». — «Какая тема?» — «Использование музыкальных инструментов при отправлении религиозных культов русской православной церковью со времен крещения до наших дней». — «Что-то очень сложно!» — «У меня раньше проще было». — «Как же?» — «На хрена попу гармонь».

Нет, конечно, у диссертации Ухарского будет вполне научное название. Что-нибудь вроде — «Упрочение трубных сталей термомеханической обработкой и скоростным нагревом».

Тогда, осенью, Долгов был прав. Все знают — и я тоже! — что мне уже кандидатскую не потянуть. Значит, так и произойдет: работать мы будем оба, а кандидатскую сделает Ухарский, и мое имя не будет даже упомянуто… Обидно? Она все рисовала и рисовала завитушки. Нет, это не то слово! Обидно не это — обидно, что мне уже сорок шесть, и силенки не те, и мое время прошло в заботах о детях и муже, в переездах с места на место — и вот нет ничего. У детей своя жизнь. Кирилл пишет редко, Володька не показывается три недели.

Она сидела — одна, и ей было жаль себя, жаль, что все так сложилось и складывается, и нечего реветь — никто не виноват. И хватит об этом! У Зойки в столе должна быть «Гамма» для волос — купила и оставила. Не ее номер. Возьму и выкрашу свои патлы. Хватит ходить седой, превращаться в старуху в сорок шесть лет. Всего-то в сорок шесть!

Она вынула из Зонного стола «Гамму», прошла в соседнюю комнату, где был кран с горячей водой. Ничего, через час высохну. Она спешила, наперед зная, что, если придет домой, «Гамма» будет засунута в самый дальний ящик или вообще под ванну. Нет уж, решила сейчас, так и давай сейчас!

А внизу, на ярко освещенной площади перед институтом, к которой, будто не решаясь перешагнуть через сугробы, подступали старые сосны, ее ждал Дружинин.

Это было совершенно неожиданно — выйти и сразу увидеть его, вернее, увидеть стоящего на площади человека и сначала догадаться, почувствовать, что это Дружинин, а уж потом удивленно спросить:

— Вы?

— Я жду вас, — просто ответил он.

Они шли по заснеженной пустынной аллее через молочный свет фонарей, и Любови Ивановне все было странно и непривычно, будто она шла здесь впервые. Когда Дружинин взял ее под руку, она ощутила робость этого движения и заботливость, с которой он поддержал ее на скользком, утоптанном повороте.

— Вы давно ждете меня?

— Давно, — улыбнулся он. — Сразу после работы.

Это значило — два часа!

— Зачем? — спросила она. — Вы же замерзли, наверно, до костей!

— Нет, — сказал Дружинин. — Я ходил… Да и тепло сейчас. А вы все время мелькали там, в окне. У вас много работы?

— Да, — сказала Любовь Ивановна. Не говорить же, что она красила волосы и ждала, когда они высохнут, чтобы не идти на холод с мокрой головой!

26
{"b":"242629","o":1}