ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но там, в Ленинграде, к нему приходили вроде бы образованные, много ездившие по свету и по нашей стране люди и все равно не верили, а эти парни, возможно, впервые в жизни слышат подобное. Как же мало они знают о нас, если привычное нам, не вызывающее никакого удивления, для них звучит фантазией. Надо же: «Мистер Смирнов фантазирует»!

Смирнов встречался в США не только с рабочими — интересно было встретиться и с капиталистами. Такая встреча для Смирнова означала прямое столкновение с  т е м  миром. Столкновение, хотя на лицах застыли вежливые улыбки и хозяину завода в Кливленде было «приятно, очень приятно познакомиться с мистером Смирновым». Он же, дипломатии не обученный, напрямик спросил капиталиста: как работает на заводе профсоюз, как отстаивает права рабочих? Хозяин вздернул брови. Профсоюз? У  н е г о  на предприятии профсоюз не действует, он не допустит никакого вмешательства в свои дела. Право рабочих — только работать. Вот и все.

Где-то Смирнов читал, да и слышал, что у многих американских рабочих есть свои машины — ну, не сверкающие свеженьким лаком «форды» последних выпусков, не «паккарды» или «линкольны», но все-таки есть. В том же Кливленде, возле того же завода, он увидел на стоянке множество машин и — человек дотошный, желающий знать все, — начал допытываться у сопровождающего, сколько стоит такая старенькая или подержанная машина, не обременительно ли рабочему ее содержание и так далее. Он услышал то, что и рассчитывал услышать, — подтверждение собственной догадки.

— Машина — необходимость. Городской транспорт работает очень плохо. Многие рабочие живут далеко, ведь работу поблизости от дома, как правило, не найти. Опоздать на работу нельзя — останешься без куска хлеба, вот и приходится приобретать автомобиль. Поглядите, все эти машины — старички и старушки, но еще пыхтят. Не стопроцентная, а все же гарантия, что не опоздаешь. А на наших автобусах можно возить только покойников, которым уже некуда спешить…

Смирнов мысленно усмехнулся — вот он, американский образ жизни: машина как спасение от страха потерять работу, дисциплина — на страхе, страх сверху донизу — перед пулей бандита, перед хозяином, перед будущим…

— Вы тоже строите корабли? — удивлялись японцы.

Эти вопросы начинали его злить, приходилось сдерживаться — ведь те, кто спрашивал, ни в чем не виноваты. Виновата пропаганда, которая может посвятить газетную страницу жевательной резинке и словом не обмолвиться о советском луноходе. Впрочем, те, кому надо, отлично знают, что именно в Ленинграде и именно на Балтийском заводе строят великолепные корабли, — не случайно многие иностранные фирмы все чаще и чаще обращаются именно к «балтийцам». И бригаде Смирнова довелось делать корабли по таким заказам.

«Риголетто», «Мадам Баттерфляй», «Фигаро»… Ребята фыркали: работаем под капиталистическим надзором. В самом деле, представитель иностранной фирмы-заказчика все время торчит на стапеле. Смирнов, повидавший куда больше, чем его подопечные, только посмеивался — чудаки хлопцы! Недоверие, между прочим, тоже характерная, не раз виденная им  т а м  примета  т о г о  мира. Конечно же, рабочим Балтийского странно чувствовать на себе недоверчивый взгляд: у них в крови работать на совесть, а тут ответственность особая — не уронить честь заводской марки. По нашим изделиям за рубежом судят и о нас самих — об уровне советской техники, о культуре производства, о том, каков сегодня советский инженер. Пусть себе наблюдают! Правда, сам Василий Александрович иной раз не выдерживал, останавливался возле наблюдателя и спрашивал:

— Ну как?

— О’кей!

То-то же, что «о’кей!». Еще какой «о’кей!»-то! Вон сколько отзывов в дирекции завода от иностранных фирм — хвалят, очень хвалят корабли советского производства. Причем любопытно: во всех этих отзывах содержится просьба поблагодарить «русских мастеров» — не рабочих, а именно мастеров. Это для нас слово рабочий исполнено высокого значения и смысла, а вот им — как-то неловко назвать тех, кто строит корабли, просто рабочими…

* * *

«Что работаешь, корабел?»

Идут годы. Василий Александрович уже поседел, уже внук бегает в школу, а в жизни корабела все по-прежнему: по утрам — заводская проходная, стапель, металлическая гора, которая должна стать  ж и в ы м  судном и унести с собой еще одну частицу его души.

«Что работаешь, корабел?» За последние годы — двадцать три рудовоза на экспорт и два атомных ледокола — «Арктика» и «Сибирь»…

Я позвонил Василию Александровичу 19 февраля 1981 года — и запомнил это число.

— Может, встретимся завтра?

— Завтра не могу. Завтра закладываем на стапеле новый атомный — «Россию».

РАЗОРВАННАЯ СЕТЬ

Эта сильная слабая женщина - img_16.jpeg

Говорят, рыбак рыбака видит издалека. Что ж, и по этому принципу тоже сходятся люди. Но он был плохим рыбаком, и все-таки мы всегда ездили вместе. Мы долго добирались до этого мыса на заливе, и каждый раз Виктор изумленно оглядывался, хотя кто-кто, а он-то повидал всяческих красот чуть ли не во всех странах мира. Он стеснялся говорить о своем особом пристрастии именно к этим местам, где в мае косяками летят утки, надвигается и с победным кличем проносится белое облако лебедей, а на широком болоте, изрезанном протоками, селятся наши старые знакомые — две пары привыкших к людям журавлей.

Мы ездили сюда год за годом, урывая свободные дни, такие редкие и для него, спортивного комментатора, и для меня, и для Аксакала. Так мы называли нашего друга — генерала, героя Сталинграда и Курской дуги и яростного рыбака.

Нет, мы трое сошлись по другому принципу… Виктор был уже немолод — пятьдесят пять, — а я помнил его молодым и тогда, в далекие годы, восторгался им, как всегда восторгаются мальчишки знаменитыми вратарями. Тогда я был школьником, а Виктор — вратарем ленинградского «Динамо». После матчей, вместе с другими мальчишками, я долго стоял у выхода из раздевалки, чтобы взглянуть на Пеку Дементьева, Михаила Сазонова, Евгения Архангельского и, конечно, в первую очередь на него, Виктора Набутова.

Если наша команда проигрывала, мы не толпились у раздевалки. Мы были мстительными. Герои свергались со своих пьедесталов. Мы кривили губы и обзывали вратаря «балериной». Проходили дни, и со своей Вороньей горы на старом стадионе «Динамо» мы неистово приветствовали не «балерину», а все того же, прощенного за все прошлые неудачи вратаря любимой и хорошей в ту пору команды.

Мы были дотошны и знали о каждом «кто есть кто», и знали, что Набутов играл в  т о м  с а м о м  знаменитом блокадном матче. За одно это можно было простить пять мячей, пропущенных в очередной встрече с тбилисцами.

Познакомил нас Александр Казимирович Толуш. Я был начинающим литератором, а Виктор — уже известным спортивным обозревателем. Я не без робости пожал его руку, зная, что она исковеркана. Во время одного матча ему прыгнули на руки — вот тогда и пришлось ему уйти из футбола…

Нас разделяли ровно одиннадцать лет разницы в годах. Но я с удивлением замечал, что Виктор был двадцатилетним с двадцатилетним и пятидесятилетним со своими ровесниками. Это было не панибратство. Это было его обычное отношение ко всем, кто тянулся к нему, как всегда тянутся люди к большому таланту.

Он очень уставал, и вот тогда мы вырывались на мыс, на протоки, к чертям на кулички, где летели белобрюхие крохали, а к самой нашей лодке подходила напиться добродушная лосиха Машка. Он ловил рыбу — не для того, чтобы поймать, а чтобы просто так, устало и бездумно посидеть в лодке, даже вздремнуть, если плохо клевало. А когда начинался клев, я орал ему: «Балерина, раззява, на мыло! Да тяни ты!» Он подсекал неспешно (или неумело) и добродушно усмехался: «Сошла. А ведь здоровая была, честное слово». Зато когда я бросал блесну и щука хватала ее, он говорил свое обычное изумленное: «Есть? Иди ты!» Он радовался не своей добыче — он радовался за нас!

87
{"b":"242629","o":1}