ЛитМир - Электронная Библиотека

 Но они гораздо медленнее Эйнлиэта. Да, сколько же жизненных сил вдохнул Ганнус в это уродливое тело, сколько свирепых ветров усмирил и пленил, чтобы наполнить ими эти мощные крылья? Казалось, прошло всего несколько кратких мгновений – и вот Сильфарин уже брошен на холодный каменный пол какой-то пещеры. И вокруг него лишь мрак…

 После падения перехватило дыхание, и, лишь справившись с ним, откашлявшись, молодой человек встал, ощущая в ногах слабость и крупную дрожь. И лишь сердце его, слава Отцу Света, не дрогнуло, когда он снова встретил взгляд этих горящих ненавистью глаз. Только теперь эти глаза смотрели с человеческого лица – с бледного, обтянутого синюшной кожей мужского лица, которое так часто являлось Сильфарину в ночных кошмарах.

 Вот тот, кто измывался над Рагханом! Теперь, выходит, пришел черед для сына Рунна? Ну, нет…

 Сильфарин осмотрел бока стоящего перед ним мужчины, ища заветные раны, нанесенные свонами. Ни капельки крови! Значит, смог излечить самого себя тем самым огнем. Проклятье!

 - Приветствую тебя в моем царстве тьмы, Идущий За Светом. – Губы Эйнлиэта скривились, глаза прищурились. – Надеюсь, тебе нравится на востоке, ведь это все-таки твоя родина.

 Не отвечая, Сильфарин наконец-то дотянулся до такого желанного в тот час меча и выхватил его из ножен, направляя острие на врага. Эйнлиэт расхохотался, выставляя вперед пустые ладони, и этот жуткий смех только еще сильнее распалил юношу. Впервые за всю свою жизнь он в полной мере проникся этим обжигающим и столь же сильным, как великая любовь, чувством – глубокой и яростной ненавистью. Он пропустил ее через себя, и она навсегда стала его частью. Наверное, лишь со смертью Эйнлиэта яд этой дикой ненависти покинет душу сына Рунна и не потревожит его. А значит, прислужник Ганнуса умрет!

 - Я уже чувствую, как вскипает в тебе жгучее желание наброситься на меня, убить, растерзать и обратить в горстку праха, - продолжал смеяться Эйнлиэт. – В этом ты перещеголял даже того, кого называешь своим братом! Он тоже ненавидит меня, столь же люто, но не так горячо, как ты. В тебе я чувствую силы льва, а не змеи, что шипит в траве.

 Сильфарин подошел ближе, не опуская взгляда.

 - Прими бой, тварь.

 Лицо колдуна исказилось от пренебрежения.

 - Ты что, возомнил, что сможешь справиться со мной в-одиночку, чинх Рунна? – Эйнлиэт как будто над беспомощной жертвой решил позабавиться. – А ты, оказывается, до сих пор остаешься самоуверенным мальчишкой! Великая Сайибик разве не говорила своему ученику, что нужно быть почтительным с теми, кто старше и сильнее тебя? Не говорила?

 Сильфарин поневоле опустил клинок.

 - Как ты назвал меня? – Он прежде никогда не слышал этого странного слова «чинх».

 И вновь демон залился смехом.

 - Так значит, вумианы смолчали и о Девяти Поединках! Я в восторге, Великий Палнас! И так ты готовишь своего избранного к предстоящей схватке? Впрочем, может быть, ты не знал, что он – чинх. Я и сам понял это только нынче утром, когда почувствовал появление на Амарисе Небесного Меча. – Внезапно тонкие пальцы Эйнлиэта сомкнулись у Сильфарина на горле. – Благодари небеса, Идущий За Светом, что твой дружок-провидец успел вернуться раньше, чем ты оказался у меня в руках. Да, к твоему сведению, Альдер ступил на Амарис в тот момент, когда ты висел у меня спине.Не знал бы мой Господин о мече и о том, что ждет тебя, не приказал бы мне сохранить тебе жизнь!

 И он оттолкнул молодого человека с такой силой, что того прижало к стене. Но тогда Сильфарин не думал ни о боли, ни об опасности: из слов врага он понял две важные вещи – во-первых, Альдер вернулся из Ханмара, а во-вторых, Эйнлиэту и Ганнусу он, сын Рунна, зачем-то понадобился живым.

 Коварный и кровожадный оскал обнажил удлиненные клыки демона.

 - О, кажется, к нам пожаловал твой верный друг!

 Сильфарин так и обмер, увидев влетевшего в грот Нораха, уставшего и окровавленного, с выставленным вперед кинжалом. Издав хриплый воинственный клич, скорее, от безнадежного отчаяния, чем от желания напугать противника, свон бросился вперед, но в то же мгновение был прибит к своду пещеры прямо над головой Эйнлиэта.

 - Твои союзники столь же глупы, как и ты, - ядовито улыбнулся темный демон.

 Ему хватило одного взгляда на потолок, чтобы Норах взвыл от боли. Сильфарин содрогнулся, с трудом подавив желание заткнуть уши и зажмуриться. Нет, он не имел права! Закрыть глаза – значит, струсить, отступить, пытаться уйти от наказания видеть мучения друга, которого сам же обрек на муки… Надо смотреть, мужественно смотреть в покрытое испариной лицо, на котором нет и тени укора. И терпеть, проклиная себя, или…

 - Не трогай его, - не выдержав, тихо попросил Сильфарин. – Зачем он тебе? Отпусти.

 - Отпустить? Ты, видно, совсем плохо знаешь и меня, и Ганнуса: нам чуждо чувство жалости и справедливости. А истинное наслаждение доставляют страдания живых земных тварей… Вот истинный облик той стороны, где вырос твой Рагхан! А впрочем… - Колдун приблизился к Сильфарину. – Если покажешь мне свою душу, сын Рунна, я отпущу несчастного свона.

 - Думаешь, я буду верить тебе, исчадию ада?

 - А у тебя есть выход, мальчик? – Голос был холоднее льда. – Считай великой милостью с моей стороны то, что твой друг до сих пор еще жив, и не зли меня.

 Последним усилием воли Сильфарин заставил свой голос звучать как можно тверже:

 - Сначала отпусти его, а уж потом посмотришь мне в душу, я-то все равно убежать не успею, раз уж ты так… могуч.

 Норах дернулся, побледнев от ужаса.

 - Это глупо, Сильфарин! В душу… нет,… тебе нельзя! Это может быть опасно! Великие…

 - Молчать! – рявкнул на него Эйнлиэт, и бедняга скорчился от новой боли. – Ты всего лишь…

 - Ну так что? – перебил сын Рунна. – Отпусти! Я ведь тоже кое-что да могу…

 На это Эйнлиэт опять взорвался хохотом, но Нораха отпустил, и свон без сил повалился на пол. Сильфарин не сводил взгляда с друга, но едва тот приподнял голову, ледяная рука демона схватила молодого человека за подбородок, и ставшие вдруг совсем светлыми глаза впились жадным, неистовым взором в душу…

 В груди закопошилось колючее существо, чьи тонкие иглы как будто впивались в плоть; чьи-то пальцы потянулись к сердцу, вея могильным холодом, смертью и тленом, и Сильфарин стиснул зубы, изо всех сил стараясь противостоять этому напору, оттолкнуть руку… Но не выходило. Рука дотянулась, достала… и вцепилась когтями, как дикая кошка. Стремительная молния острой боли пробила все тело, заполонив чем-то раскаленным и жидким… Все нутро словно охватило безудержное, неукротимое полымя. Оно стало сразу всем, и грея, и губя; оно вытравляло зловещий озноб, повергало в прах крепкую стену между осязаемым миром и миром духов. Невидимое это пламя охватило всего Сильфарина, и ему показалось, что он сам обратился этим огнем…

 С дьявольским криком Эйнлиэт отшатнулся от своей жертвы, и молодой человек упал, с голодной жадностью припав щекой к спасительной прохладе каменного пола.

 - Нет!!! – продолжал кричать демон. – Нет, этого не может быть, не может! Ты заплатишь за это, светлый чинх! Вы оба – оба! – за это заплатите! Вы все…

 В его голосе слышалась такая остервенелая ненависть, что Сильфарин поверил: «Он теперь убьет меня. Точно убьет – и не важно, что там ему приказал сам Ганнус». Убьет.

 Но сил, чтобы подняться и встретить удар грудью, уже просто не было…

 - Сильфарин! Вставай, сынок, вставай же! – Руки, обхватившие юношу за плечи, были горячими и такими приятными, слабыми, но дарящими силу и спокойствие…

 - Палнас! – пронесся возглас ненависти под сводом грота. – Палнас Каллаонский!

 Только тогда Сильфарин узнал голос спасителя – конечно же, Величайший! Но только на это и хватило ясности рассудка. В смутном забытьи молодой человек пробормотал:

 - Норах… Помогите Нораху.

 - Я говорю: вставай! Быстро!

 Над берегом, словно гром, разразился мощный, чудесный, знакомый звук… Ржание! Лошадиное ржание. И только один, только один конь из всех, живущих на Амарисе, мог так.

35
{"b":"242651","o":1}