ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Девяносто четыре, — пробормотала она, — восемьдесят лет тому назад… Они увели его… да, увели его.

Питер вышел на большую дорогу, залитую мутным лунным светом. Было не холодно, но он задрожал, как будто на нем не было никакой одежды. Казалось, ночь высвободила все запахи земли — дыхание вспаханных полей, намокших лугов, плесени. В окнах домиков еще светились огоньки, но нигде не было ни звука, ни движения. Все кругом замерло, словно в забытьи, и ему вдруг остро захотелось скорее увидеть знакомые лица своих товарищей, услышать их громкие дружеские голоса.

Питер замедлил шаг, оглядывая спокойно белевшие в лунном свете меловые холмы, пересеченные длинными тенями от растущего тут и там дрока. Овечья тропа вела напрямик в лагерь; казалось, даже был виден свет огней. Но Питеру так не хотелось пересекать эту пустынную местность одному со своими мыслями! Идти по дороге было всего лишь на милю дальше. Он ясно представил себе зарезанную овцу, завернутую в содранную шкуру и спрятанную под смородиновым кустом. Представил себе ее отсеченную голову, капельки росы на шкуре. Обогретый и сытый, он не испытывал большого желания идти за своей добычей. А ведь как обрадуются ребята в бараке! Нет, к черту! Если он не сможет заснуть нынче ночью, то уж во всяком случае не от голода.

«Пусть мертвецы хоронят своих мертвецов…» — подумал он, стараясь освободиться от неясной гнетущей тяжести.

Решительно повернув направо, он быстро зашагал по освещенной луной дороге.

Последний отпуск

Перевод В. Маянц

Неожиданно стемнело. Но не потому, что нахмурилось небо, — тьма, казалось, просачивалась из самой земли и ползла вверх. Час тому назад из-за высоких рябин, венчавших холм, выглянуло солнце, его лучи выпили росу в сухом русле и посеребрили паутину в папоротнике. Но теперь снова настала ночь.

Девушка, полоскавшая у ручья жестяные кружки, подняла голову и села, напряженно прислушиваясь, точно зверь, почуявший опасность. Мрак в разгар солнечного утра был зловещ. Лес замер, словно ждал чего-то. В листве ни шелеста, ни крика птиц, но под этим слоем молчания — какие-то едва уловимые, приглушенные звуки. Она попыталась понять, что это, — может, кровь шумит в ушах? Нет! Слух с трудом улавливал какое-то бормотание, хруст, нескончаемое легкое шуршание, — казалось, будто в этом огромном девственном лесу все жуки, все насекомые всполошились и поползли. Но куда? Вниз к ручью?

Внезапно откуда-то налетел ветер, несколько мгновений над головой дико плясали ветки, — и так же быстро все стихло. Вконец перепуганная, девушка бегом бросилась вверх по тропинке к дощатому домику, где они провели ночь. Во тьме почти ничего нельзя было разобрать, она натыкалась на кусты, проваливалась в норы вомбатов, ободрала колено об острый конец бревна и растеряла кружки. Куда девался Лео? На ее пронзительный зов из душной мглы откликнулось эхо.

Где-то совсем близко раздался успокаивающий голос Лео. Когда она подбежала к домику, Лео стоял в дверях; в сумрачном свете она увидела, что у него осунулось лицо и широко открытые глаза беспокойно блестят. В рубашке и трусах цвета хаки он казался маленьким и щуплым, ростом не больше ее самой. Жалкая тень того бесшабашного парня, который по воскресным утрам выпрыгивал из лавертонского поезда, — на синем мундире сияли белоснежные крылья, и фуражка щегольски сдвинута набекрень.

— Дело плохо, — сказал он.

— Я полоскала кружки, — пробормотала она, — замечталась, и вдруг будто надо мной нависло какое-то чудовище.

— Да, вот уж действительно чудовище, и прожорливое до черта! На вид этот лес совсем зеленый, а вспыхнет — как спичка. Внизу, по-моему, все горит. Наверное, уже занялось на склонах.

Она стояла рядом с ним и смотрела, как во мраке, там, где деревья смыкались с небом, ширились багровые полосы.

— Что же нам делать?

— Не знаю. К ферме Куиннов уже не пробраться.

Неуверенность в его голосе подействовала на нее угнетающе. Она уже привыкла, что он всегда знал, как поступить: на какую тропинку свернуть, где лучше устроить привал, как разжечь мокрые сучья. Горы Бо-Бо он знал как свои пять пальцев. Еще в детстве он исходил их вдоль и поперек, и теперь, вместо того чтобы валяться где-нибудь на пляже, ему захотелось провести свой последний отпуск в самом сердце этого гористого края.

— В ручье за большими камнями есть место поглубже, — сказала она. — Может быть, отсидимся там, пока не пройдет пожар?

— Нечего себя обманывать. Дот. Если пожар идет поверху, мы пропали.

Опять в голосе нерешительные нотки, в глазах испуг, воля и твердость куда-то исчезли. Но вдруг он весь подобрался, ожил и, неожиданно затянув какую-то песню, нашарил в кармане фонарик и принялся за сборы. У них было два рюкзака и почерневшие котелки, ослепительно сверкавшие еще три дня назад. Он поднял тот, что побольше, повертел, словно хотел швырнуть его ногой за дверь, потом со смехом положил обратно.

— Возьмем-ка его с собой. Может, пригодится, — будем в ручье поливать друг друга.

Девушка ощупью отыскала полотенца, развешанные на кустах лантаны, около двери.

Опять налетел вихрь, еще более яростный, чем первый; он сорвал железный лист с крыши и понес его вниз, с грохотом ударяя о стволы, наклонил могучие деревья, они затрещали, забушевали в высохшем русле — и его дикие завывания замерли вдали.

— Черт нас дернул остаться здесь на ночь! — сказал юноша. — Теперь мы были бы уже на ферме.

Она накинулась на него с возмущением:

— Что толку в сожалениях. Ты сам не хотел идти.

— Разве?

— Да, тебе захотелось еще раз окунуться.

— Может быть, и так. Вот дурная башка! Видишь, Дот, если мы испечемся — моя вина. Но кто знал, что так случится.

«Что правда, то правда, — подумала девушка, — никто не мог предугадать такое». Всю дорогу от Уолхаллы было прохладно и сыро; а когда они поднялись в горы, палящее знойное лето, раскаленный воздух, выжженная земля, увядшие сады отодвинулись куда-то далеко-далеко. Они вступили в мир исполинских деревьев, где журчали ручейки на склонах, поросших папоротником, перекликались птицы, а светлые ночи были пронизаны холодом. Ночью они проснулись, когда погас костер, заговорили сонным шепотом и удивились, что они вместе. В необъятном мире звезд, ночных шорохов, деревьев, громоздящихся в вышину, не существовало никого, кроме них двоих!

В ее памяти было еще свежо чудо этой первой ночи. На груди легкая, как листок, рука Лео, рядом его тело, в тихой тьме признания без слов. Это прекраснее, чем они мечтали… этого не забыть никогда. Трудно поверить, что там, внизу, в городе, за шестьдесят миль отсюда, стрекочут машины, как ошалевшие от жары цикады, с потолка фабрики низвергаются потоки света, а над станками склонились работницы ночной смены, уголком глаза следя за часовой стрелкой, ползущей к утру.

— Я еду в Лорн, — как можно более равнодушно сообщила она матери. — Пробуду субботу и воскресенье у Милли. И, кажется, отхвачу лишних денька два. Еще хоть раз в такую жару поработать ночью — и можно совсем свалиться с ног. Так и скажи фабричному инспектору, если придет разнюхивать, в чем дело.

Какой смысл объяснять, что это последний отпуск Лео и единственная возможность побыть вместе, — кто знает, когда еще придется свидеться? Лео почему-то не нравился матери. Но ей можно было наговорить чего угодно, — она всему верит, особенно с тех пор, как с утра до ночи слушает по радио военные сводки.

Правда, Лилу провести труднее, она вечно впивается в тебя взглядом, выискивает во всем какой-то тайный смысл. (Это правда или вранье? Меня все равно не проведешь!)

По дороге вниз к ручью юноша, остановившись, осветил фонариком сухие листья около тропы.

— Господи, посмотри, что делается! Все ползут к ручью — гусеницы, муравьи, все!

Она испуганно положила руку ему на плечо.

— Откуда они знают?

— Что?

— Что должно что-то случиться?

53
{"b":"242656","o":1}