ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ваши документики!

— Слушай, какой наглый мужик, — нахмурился Завадский, глядя на себя. — Никогда бы не подумал!

А следователь Смолянинов заметил, как следователь Смолянинов бесстыже пялится на Зинаиду Ивановну, одетую в махровый халатик.

«Он наглый! А я не наглый? Раздеваю глазами несчастную женщину. Хорошо, это кино еще Женька не видит! Она бы этому типу сказала: «Мишенька, если женщина красива, это не значит, что ее нужно сразу раздевать и насиловать. Одно из другого не вытекает».

Завадский и Смолянинов прекрасно знали, что произойдет дальше, потому что сами устроили этот спектакль, но на экране он разворачивался как бы помимо их воли, они уже ничего не могли изменить и испытывали теперь чувство неловкости.

Странная штука кино. Стоит вырезать из жизни окно величиной с экран телевизора, и ты оцениваешь себя как бы со стороны: что-то одобряешь, на что-то негодуешь. То, что в жизни казалось естественным, нормальным, на экране — смотреть стыдно. Человек боится, что это останется за ним навечно, как клеймо. Что по этому эпизоду, по этим словам будут о нем судить, когда его уже не будет и когда ничего невозможно исправить.

А как же тогда профессиональные актеры? Если он играет подонка, убийцу, что он испытывает? Какие чувства? Смертный грех? Чувствует, но продолжает играть?

Смолянинов с Завадским стыдились, но продолжали смотреть. Телевизор возвращал им прошедшую жизнь и говорил: вот, полюбуйтесь на себя! Как, нравится вам homo sapiens, человек разумный? Нет? Так это вы и есть! А как уж вы дошли до жизни такой — вам лучше знать.

Они сообразили, что камера включается от низких частот мужского голоса, потому что стоило Антипкину заорать: «Рекламная пауза!», как все задвигалось, группа мужчин зашла в комнату, Смолянинов задрал голову, стал задавать свои дурацкие вопросы, эксперт полез по стремянке, лицо его все увеличивалось и увеличивалось, пока не заняло весь экран, а потом и экрана не хватило, черты лица исказились, это было уже не лицо человека, а морда какого-то чудовища…

Раздался плач женщины, изображение разорвалось на мелкие осколки — на экране «пошел снег».

Глава четвертая

Воскресные дни Малиныч провел на берегу Японского моря в окружении голых морских звезд. Вернулся в Москву довольный и загорелый. Командировка ему понравилась. Он вручил Евгении подписанный Приморэнерго договор и целую пачку векселей Горьковской железной дороги, и усы его дернулись от сознания выполненного долга.

Барсуков показался на работе в половине двенадцатого. С утра у него был теннис с Арбитражным судом, потом бассейн с Министерством путей сообщения и, наконец, массаж с пенитенциарными органами. Утомленный, он приехал в офис.

Евгения тут же сунула ему бумажку, наподобие той, какую вручают мужчинам, отправляя их за покупками.

Барсуков прочитал:

— Первое. Арбитраж.

Евгения пояснила:

— Оттуда по факсу вы сбрасываете бумажку во Владивосток, — мол, суд откладывается на месяц. Номер факса записан.

— Понятно. Второе — МПС.

— У замминистра подписываете погашение векселей. На все сто процентов! С Горьковской дорогой МПС пусть само решает все дела, перерасчеты и все прочее. Деньги перечисляете сразу на Приморэнерго. Вы не уходите оттуда до тех пор, пока не получите платежку.

— Третье — реквизиты. — Барсуков сунул бумажку в карман.

— Вы запомнили алгоритм? — не отставала Евгения.

— Женечка, — сказал слабым голосом Барсуков, — я так наигрался в теннис, что в бассейне чуть не утонул. Меня вытащили из воды и стали массажировать. Поэтому я ничего не запомнил, но действовать буду по инструкции.

— Вот и славненько. Берите Малиныча и езжайте по горячим следам. Вечером жду вас с платежкой.

А сама закрылась в кабинете, предупредив Таечку, что садится работать с документами и просит зря не беспокоить. Она включила видеомагнитофон, вставила кассету, уменьшив звук до минимума.

На экране телевизора появилась комната, снятая сверху. В кресле сидела женщина в легком халатике, светлые волосы были распущены по плечам. Она нервно смеялась, закинув голову и глядя в потолок. Зинаида Ивановна. Очень красива. Евгения понимала и Мокрухтина, и своего мужа.

Они с этой женщиной чем-то похожи, но овал лица, изгиб бровей, линии губ у Зинаиды Ивановны мягче очерчены, более женственны.

«Я резче, — думала она, глядя в телевизор. — Связано ли это с резкостью мышления, а, Евгения Юрьевна? Ответьте самой себе.

— Конечно, — послышался голос из глубин души. — Если Зинаида Ивановна московская болонка, то ты — московская овчарка. Вот и все различие. Но обе собачьей породы, потому что другие виды животных в наше время не жильцы».

Зинаида Ивановна вдруг сбросила халат и нагая легла на разобранную постель. Евгения ревниво изучала ее тело: женщина была прекрасно сложена. А поскольку Михаил Анатольевич застал у нее гражданина Полозкова, то она и тогда была в этом же халатике, с распущенными волосами и так же возбуждена. Не знаю, как на Завадского, но на моего мужа это произвело неизгладимое впечатление, которым он на балконе и делился со своей законной овчаркой. Простим Михаилу Анатольевичу его маленькие мужские слабости и не будем его кусать.

В кадре появился мужчина без брюк, в трусах, но в рубашке с галстуком и с портфелем. Не иначе как Кошкин из Минфина! Даже без брюк чересчур солиден. Чувствуется, человек при больших деньгах. Деньги создают вокруг него светящуюся ауру, которую в сберкассах различают при помощи ультрафиолета. Пока мужчина освобождался от галстука и расстегивал рубашку, Евгения его изучала.

Вот какого клиента рекомендовал нам господин Сморчков для продолжения спектакля! Ну что ж, кандидатура вполне подходящая. Можно сказать, памятник Достоевскому уже отливается в бронзе. У господина Кошкина теперь безвыходное положение. Он просто обязан любить русских классиков!

Мужской стриптиз заканчивался, Зинаида Ивановна прикрыла глаза, а Евгения придвинула к себе первый пакет с документами.

Протокол дорожно-транспортного происшествия. Начиналась драма, в результате которой Зинаида Ивановна стала такой, какой стала. Евгения переворачивала листки оценки материального ущерба, нанесенного «Мерседесу» Мокрухтина, справку, что отец Зинаиды Ивановны безработный, и, наконец, договор, заверенный у нотариуса, что в качестве компенсации ущерба, нанесенного собственности Хфедора Степановича, двухкомнатная квартира жилой площадью в 24 кв. метра, принадлежащая семье Завьяловых, переходит к пострадавшему в том случае, если Завьялова Зинаида Ивановна откажется от возмещения ущерба в размере 10 000 $ США.

А с экрана Евгении слышались возня и сексуальный шепот:

— Сделай так! А теперь так!

Но почему после смерти Мокрухтина Зинаида Ивановна опять вынуждена принимать разных кошкиных?

Ага, вот почему! Договор на вторую квартиру, в которой живет Зинаида Ивановна и которая не может считаться ее собственностью до тех пор, пока не будет выплачен долг ее отца. Вот почему Зинаида Ивановна не может послать всех кошкиных к черту. Она не знает, кому по наследству перейдет этот договор. Может, тому самому Лехе? Тогда у Зинаиды Ивановны должны быть расписки о погашении части долга «пострадавшему» Мокрухтину.

К Зинаиде Ивановне Евгения чувствовала искреннее сострадание, а вот к Мокрухтину — глухую ненависть. Если бы пришлось, она бы убила его вторично. Впрочем, не одна она такая, кто-то сделать подобное уже пытался, если стрелял в труп.

«А если эти документы ей подбросить? Освободить ее, а? Тогда я сижу в колонии строгого режима. Михаил Анатольевич, седой, импозантный мужчина сорока лет, выполняет свой супружеский долг — навещает, отправляет посылки, — а молодая, красивая Зинаида Ивановна, одетая отнюдь не в ватник, живет в однокомнатной квартире в престижном районе Москвы. Она присутствует на суде и перед тем, как Евгению уводят, успевает пожать ей сквозь прутья решетки руку (мужайся!) — за Мокрухтина, за себя, за Михаила Анатольевича, за квартиру.

39
{"b":"242728","o":1}