ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Герман сначала открыл дипломат и тут же его захлопнул. Полез в карман, вынул оттуда листок, раскрыл его, повертел и со вздохом передал Евгении. Евгения сунула листок в карман. Встала и сказала:

— До понедельника.

— Это тот толстяк? — кивнул на телефонную будку Герман.

— Да, это мой шеф, — подтвердила Евгения, вставая.

А Барсуков, наблюдавший из будки, вдруг выскочил из нее и вприпрыжку побежал в переулок к особняку, трясясь на ходу, как желе, и каждую секунду ожидая пулю в спину. Евгения спокойно пошла за ним следом.

В офисе Барсуков налетел на нее как смерч:

— Что это за тип?

— Я боялась на него смотреть. Один раз глянула — и достаточно.

— Как он выглядит?

— Высокий, седой, немолодой уже. — Евгения врала напропалую. — Одет прилично — в светлый костюм.

— Костюм я и сам видел! Ты подробности говори, подробности!

— Какие подробности? Говорю вам — я на него не смотрела. Да, вот еще что: на левой руке не хватает двух пальцев.

— Отстрелили?

— Этого я у него не спрашивала, — улыбнулась Евгения.

— Ну да. А что он у тебя спрашивал?

— Он спрашивал, — помедлила Евгения, — почему вы за нами наблюдаете?

— И что ты ответила?

— Что вы моя «крыша».

— Правильно! Ты забрала у него договор?

Евгения полезла в карман и вынула какую-то бумажку.

Барсуков побледнел:

— Это не то!

— Да, это не то. — Она порылась еще и достала наконец договор.

Шеф вырвал его из рук.

— А где наш экземпляр? — спохватился он, озираясь.

Евгения достала договор из папочки:

— Вот наш экземпляр, Сергей Павлович.

Барсуков переводил глаза с одной бумаги на другую и никак не мог поверить своему счастью. Поднял листки на свет. И водяные знаки на месте. Неужели все кончилось — и он живой!

Когда Евгения скрылась, Герман еще раз открыл дипломат, хмыкнул, посмотрел по сторонам и как ни в чем не бывало пошел к памятнику Гоголю, за которым маячила его наружка.

Чудно! Соколов вертел в руках письмо, адресованное ему Мокрухтиным Федором Степановичем. Обратный адрес еще чуднее: Москва, 109029, Большой Калитниковский проезд, дом 11, участок 12, линия 24, место 8.

Что это за адрес? Какой-то бред!

Он разорвал письмо. На стол выпали две компьютерные распечатки.

На первой с могильного памятника на него смотрел сам Олег Юрьевич Соколов с овальной фарфоровой фотографии.

Соколов похолодел. Кто-то проник в его тайну.

На второй распечатке — прокурор Болотова, которой Мокрухтин передает взятку. Изображение Болотовой было перечеркнуто крестом. И подпись: «До понедельника».

Только две распечатки. И все. Вот такой пасьянс.

Он посмотрел на штемпель. Почта Г-48. Район метро «Спортивная». Недалеко от дома Мокрухтина. Послано вчера. Потом еще раз — на адрес. А! — здесь есть телефон: 270-50-09. И приписка: звонить круглосуточно.

Он набрал указанный номер. Что это за контора?

— Калитниковское кладбище! — ответил женский голос.

Соколов слегка растерялся.

— Говорите! Я слушаю вас! — раздраженно повторила женщина.

— Вас беспокоит капитан Завадский из седьмого отделения милиции. Вы можете мне сообщить, кто похоронен на участке 12, линия 24, место 8?

— Подождите, товарищ капитан. Я посмотрю по компьютеру. Какая, вы сказали, могила? Восемь? Там еще никто не похоронен. Простите. В седьмой похоронена Мокрухтина Анна Ивановна, а восьмая принадлежит ее сыну — Мокрухтину Федору Степановичу. Но он еще жив.

— Как жив? Ах да, ну да, он жив. Спасибо. — И Соколов повесил трубку. Для них жив, если не похоронен.

Он разглядывал то фотографии, то, щурясь, смотрел в окно на Триумфальную арку, то переводил взгляд на Бородинскую панораму, то снова на фотографии.

«Что означает этот привет с Калитниковского кладбища? Что Мокрухтин проник в мою тайну. Шел по кладбищу и увидел могилу с моим портретом. Сфотографировал. Для чего? Чтобы шантажировать. И человек, который мне послал эту фотографию, изъял архив Мокрухтина, чтобы тоже меня шантажировать. Значит, он меня знает.

Но при чем здесь вторая фотография? Что Мокрухтин давал взятки? Я в этом не сомневаюсь. И какое это имеет значение, если он мертв? Может, меня хотят поставить в известность, что Болотова берет взятки? Я это и так знаю.

А что означает приписка «до понедельника»? Вывести на чистую воду Болотову до понедельника? Тот, кто обладает такими фотографиями, может вывести на чистую воду ее сам. Достаточно послать эту распечатку в вышестоящую прокуратуру. Но он этого не делает. Значит, ему не это надо. Значит, ему надо то, что сам он сделать не может, как и стоящая над Болотовой прокуратура.

Прокуратура может многое. Чего не может прокуратура — это поставить на ней крест. До понедельника. Поэтому и посылают фотографию этой дамочки мне. Кто-то задумал расправиться с ней моими руками. И этот кто-то знает, что я могу это сделать. А чтобы я не отказался, прислали компромат и на меня. Придется заказ выполнить. А потом я найду и заказчика».

Так думал Соколов: медленно, но основательно. И придя наконец к решению, он позвонил:

— Приезжайте.

Пока двое из синего «Форда» ехали к нему, он открыл справочник для специального пользования и отыскал домашний адрес Болотовой.

Ножницами отрезал изображение Мокрухтина, который протягивает прокурорше пачку долларов, и на снимке осталась одна мадам Болотова. Но под ней была маленькая подпись: «До понедельника». Соколов отрезал и ее.

А когда двое из «Форда» вошли, он передал им отредактированное изображение жертвы, перечеркнутое крестом.

На даче царило уныние. Сын не разговаривал с матерью, бабушка обиделась на внучку, а внучка залезла от всех в бочку, лежащую у забора. Сашка затащила туда надувной матрас, вымыла горстку камешков и играла в Диогена и в Демосфена сразу. На чердаке дачи она отыскала сборник речей знаменитого русского адвоката Плевако и с камешками во рту пробовала читать их в бочке. За этим занятием и застала ее Евгения.

Мачеха наклонилась и заглянула в бочку:

— Сашка, что происходит?

— О-ы э-э-у-а-ысь! — гулко раздалось в бочке.

— Ничего не понимаю, — опустилась на траву Евгения.

Из бочки показалась Сашкина голова, она сплюнула камешки в ладонь, прокашлялась и повторила:

— Они переругались. Ну их в баню! — и спрятала камешки в карман шорт.

Действительно, на даче был полный раздрай. Михаил в маленькой кухоньке готовил борщ, а бабушка в дальнем конце дачного участка с остервенением белила яблони.

Евгения положила на стул сумки с продуктами. Сашка, как только увидела батон своей любимой докторской колбасы, взвизгнула и выхватила его из пакета.

Михаил поднял грустные глаза на жену. Он был небрит и неряшлив.

— Приехала? Ну и слава богу.

— Что у вас здесь происходит?

— Ничего не происходит.

— Почему мать белит яблони?

— Странный вопрос. Должен же их кто-то белить.

За всю их совместную жизнь Евгения достаточно хорошо изучила мужа. Если он начинал психовать, первым делом он переставал со всеми разговаривать. С матерью общался только при помощи записочек. Например: «Где ужин?» — напишет и идет мимо матери в спальню.

Мать отрывается от телевизора, провожает его глазами, вскакивает и бежит на кухню. Находит там записку и царапает ответ, благо что карандаш лежит тут же, сын оставил: «В кастрюле грибной суп, в духовке картошка с мясом». И приписка: «Компота нет. На третье чай».

И бежит опять в гостиную к телевизору. Смотрит очередной сериал.

Сын идет обратно, находит записку, ужинает и пишет: «Спасибо».

Возвращается с работы Евгения, читает записки, идет в гостиную и оживленно спрашивает:

— Ну что, граждане, ужинать будем?

Первой откликается Сашка:

— Бууудем!

Появляется из спальни Михаил. Отрывается от телевизора бабушка. И все направляются на кухню ужинать с миротворицей Евгенией.

51
{"b":"242728","o":1}