ЛитМир - Электронная Библиотека

Власть государства наполовину правовая, наполовину экономическая: неугодные поступки оно карает уголовной ответственностью, а неугодных граждан — перекрытием средств к заработку.

Представления Маркса о государстве не вполне ясны. С одной стороны, он солидарен с современными апологетами диктатуры пролетариата, но с другой — предвидит исчезновение государства, каким мы его знаем, после социалистической революции. Среди рекомендаций Манифеста коммунистической партии кое-что действительно играет на руку государственности, например «централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией» или «централизация всего транспорта в руках государства», или такие слова:

«Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и всё производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путём революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и своё собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».

Подобный взгляд Маркс пронёс до самой своей могилы, и неудивительно, что его последователи подались в госсоциалисты (хотя бы только на время, пока государство не одолеть). С другой стороны, синдикалисты, взявшие от Маркса только доктрину классовой борьбы, отвращаются от государства и не успокоятся, пока оно не исчезнет полностью — в этом отношении они близки к анархистам. Гильдеисты же, хоть и ославлены как экстремисты, но всё равно воплощают в этом вопросе любовь англичан к компромиссам. Синдикальные лозунги о присущих государству опасностях поссорили гильдеистов с госсоциализмом, но и не подтолкнули их в объятия к анархистам. Пришли к предложению равноправия двух органов власти, один из которых представляет интересы потребителей, объединённых по географическому принципу, и сохраняет преемственность по отношению к демократическому государству; другой же представляет интересы производителей, объединённых по гильдейской принадлежности, и организованных в виде производственного профсоюза. Так получаются две власти над двумя различными классами. Гильдеисты не ожидают от рабочих властей никакой роли в функционировании государства, сильно привязанного к строго определённым странам. Зато рабочая власть сама всё больше походит на государственную, обладая средствами принуждения, используемыми в случае необходимости. Ожидается, что даже синдикалисты не будут протестовать против профсоюзного принуждения по отношению к его членам. По строгости правление профсоюза наверняка будет походить на правительство нынешнего государства. При этом мы понимаем, что умножение властей поставит крест на безвластии и профсоюзной революционности, что, боюсь, не не слишком рискованное предположение, если судить по делам.

О чём сильнее всего толкуют, так это об анархистской идее ненужности общественного принуждения. Как и во многом другом, в этом анархисты менее правы, чем кажется. Кропоткин, самый искусный защитник безначалия, обращает внимание на всё, что уже достигнуто одним лишь методом свободного договора. Он отнюдь не готов отказываться от коллективного руководства, только от общественной системы, навязывающей решение тем, кто с ним не согласен. Система парламентского представительства с диктатурой большинства кажутся ему ужасными. Он приводит в пример сотрудничество между железными дорогами различных стран, которые делегируют своих представителей на составление договора друг с другом, принимаемого представляемыми ими транспортными органами. Собрание железнодорожных делегатов не прибегает ни к какому принуждению против несговорчивого меньшинства, и это ничуть не препятствует организованности в сообщениях между странами. Таким вот образом анархисты надеются на эффективность руководства при отсутствии насилия: польза от взаимного согласия будет очевидной в условиях устранения хищнических побуждений, актуальных при нынешнем ограждении частной собственности.

Как бы эти построения ни ласкали слух, нельзя не придти к заключению, что они представляют собой попытку выдать желаемое за действительное.

Предлагаю теперь взяться за вопрос о преступлении закона. Согласно анархистам, преступность порождает неправильный общественный строй, при устранении которого не будет и соответствующих деяний. Без сомнения, сказано очень много верного. В идеальном обществе грабить будет незачем, а склонность к насилию можно значительно смягчить лучшим образованием. Но всему есть свой предел. Не будь люди развращены государством, всё равно среди них найдутся психопаты, а то и так называемые маньяки. Вряд ли кто будет бороться за свободу таким людям, хотя чёткой грани между серийным убийцей и неадаптированной личностью нет. Как бы общество ни было благоустроенным, кто-то всё равно будет убивать из зависти. Многих сейчас сдерживает страх наказания, устранить который значит сделать убийство нормой. В свою очередь отмена государственных санкций может подогревать общественную истерию, провоцировать самосуд. Большинство людей так устроены, что они готовы мстить даже не самым плохим членам общества: Спинозу толпа почти растерзала за подозрение в лояльности ко Франции, тогда воевавшей с родиной философа. Да и без этого вполне возможен организованный заговор против анархии ради восстановления античных репрессий. Родись, например, Наполеон в кропоткинском обществе, неужели бы он смирился с невозможностью применить свой талант? Ничто, кроме государства, не помешает гонористым людям сформировать вооружённую банду и порабощать мирных жителей, горько обманувшихся в общечеловеческой тяге к свободе. Вряд ли анархистская идея совместима с муштрой в любительских армиях, как угодно оправдываемых. Даже если захватчики не придут из-за границы, они вполне могут оказаться и доморощенными. Так что пока неустранима воля к власти, ничто не гарантирует нам её нереализованности — кроме организованного общественного принуждения.

Как нам не хочется, а всё равно никуда не деться от вывода, что анархистский идеал вседозволенности несовместим (в крайнем случае, пока) с милой анархистам стабильностью. Чтобы построить и защитить общество, максимально приближенное к их утопии, всё равно должны быть определённые запрещающие нормы права. Их можно рассортировать по трём рубрикам:

антиворовские нормы,

антинасильственные нормы,

антиантианархистские нормы.

Вкратце мы повторим сказанное в применении к определённым видам преступлений.

Имущественные преступления. Без сомнения, что анархия устранит нищету, поэтому с голоду никто воровать не пойдёт. Но правда ещё и в том, что голодные кражи отнюдь не бóльшая и не опаснейшая доля всех покушений на собственность. Предлагаемое безвластниками нормирование предметов роскоши оставит многих людей неудовлетворёнными. Работникам же общественных складов предоставят все возможности для растраты и казнокрадства, что даже многие произведения искусства отныне не будут общественным достоянием. Можно доказывать, будто подобные формы кражи предотвратимы общественным осуждением, однако групповое табу действует только на членов группы. Общность же людей, сформированная в воровских целях, может сослужить своеобразной контркультурой, не проницаемой для общественного мнения. Возмущение социума вполне может её разрушить, однако тогда придётся вернуть бездушность уголовного права или слепую поспешность линчевания. Если же принять нашу версию экономического принуждения к труду, потребность в краже и её наказании будет ещё больше.

17
{"b":"242778","o":1}