ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Канкальбус, отважный воин, капитаном быть достоин и т. д.

К этому прибавлялось:

– Канкальбус, тореадор, выходи скорей во двор. Пакито поджидали во дворе и избивали. В этом дурашливом возрасте подростки также сочиняют стихи.

– Что я тебе сделал?

– Ничего.

У кузины Ренаты был малыш, от которого пахло пипишка-ми; мыли его редко.

– Ты хочешь, чтобы твой сын, плод моего чрева, умер от воспаления легких?

– Нет, нет, я хочу, чтобы мой сын, жил и рос, а потом стал выдающимся человеком.

– Да будет тебе!

Малыша кузины Ренаты звали Хустинианиы, у него была мордочка крота. Пакито очень жалел малыша Хустинианина. Однажды, разговаривая с Росауритой, он сказал:

– Я так жалею Хустинианина, прямо сердце разрывается.

– Но почему же?

– Право не знаю. Он такой маленький и беззащитный!

– Не говори глупостей! Знаешь, что сказал Шатобриан?

– Нет, не знаю. Что же?

– Что беззащитны мы, взрослые. Пакито задумался.

– Какая глубокая мысль!

Мы иногда зовем Кандидо Кальсадо Бустоса Пакито, а иногда Хулито; главное – договориться.

Росаура, думая о чем-то приятном, ответила:

– Еще какая глубокая!

В кафе, в ночном пестром кружке актеров, обычно усаживается дон Мамед, воробей, которого ничем не проймешь.

– Хе-хе! Полицейских сказал няньке: хе-хе, послушай, мое сокровище, как с тобой обращается сеньорито?

Актер в темно-сером вязаном жилете перебивает его:

– Послушайте, дон Мамед, какого черта вы не заткнетесь раз и навсегда?

Дон Мамед очень удивился.

– Я мешаю?

– Конечно, ужасно мешаете, говоря по правде. Не хотелось мне говорить вам это, но вы несносны со своим полицейским и нянькой.

Дон Мамед умолк и загрустил, как сирота, которого бранят и колотят соседи.

– Ладно, я замолчу, если мешаю; простите, я не хотел вам мешать.

Актер в вязаном жилете тайком улыбнулся, почти ехидно, и снова смачно отхаркнул.

Секунда скорбного молчания повисла в тяжелом воздухе кафе.

Дон Мамед больше чем когда-либо похож на жареную птицу, но теперь уже не хочется схватить его за лапки и съесть с головой и всеми потрохами; он пережарился, как та долька чеснока, которую кладут на сковородку, чтобы отбить горечь оливкового масла.

VI

Сирило, раздобрившись, допустил до себя молодого человека из провинции. Мало-помало он стал находить его симпатичным и наконец – какая загадка человеческая душа, сказал бы дон Серафин, – даже привязался к нему, разумеется, продолжая глядеть на него сверху вниз; то была, так сказать, любовь с высоты птичьего полета, но сильная и покровительственная, как любовь старших братьев к младшим, особенно если младшие слабенькие, болезненные и рахитичные,

– Будем говорить друг другу «ты». Среди товарищей обращение на «вы» неуместно. Оно слишком холодное и казенное, чувствуешь себя, как будто приехал с официальным визитом и застегнут па все пуговицы.

Молодой человек из провинции оробел и взволновался: его назвали товарищем!

– О, большое спасибо! Для меня это большая честь, незаслуженная честь, но не знаю, осмелюсь ли я! Вряд ли я привыкну. У вас уже есть имя, а я… я всего лишь бедный ученик, скромный соискатель!

Сирило почувствовал себя счастливым, но как-то смутно, неопределенно, расплывчато.

– Нет, приятель, нет. Еще чего не хватало! В великой

республике литературы все мы должны побрататься и стоять друг за друга!

– Черт побери!.. Простите, это у меня нечаянно вырвалось!

Молодой человек из провинции постарался хорошенько запомнить прекрасную фразу о великой республике литературы и сплоченности ее граждан.

«При первом удобном случае пущу ее в ход, – думал молодой человек из провинции, – какая великолепная фраза!»

Потом молодой человек из провинции задумался над тем, как писать в статье эту великую республику, с большой или маленькой буквы.

– С большой, я думаю… Сирило поглядел на него.

– Ты что-то сказал?

Молодой человек из провинции вернулся к действительности. Романист милостью божьей, с его вспышками поэзии, с экспозицией, завязкой и развязкой, сказал бы: молодой человек из провинции спустился с заоблачных высот… и сидел невозмутимый, как ни в чем не бывало.

– Нет, нет, ничего, я подсчитывал…

– А!

У Сирило был большой кадык. Молодой человек из провинции отвлекся, думая о кадыке Сирило.

«Наверно, он наполнен кофе с молоком. Нет, я не должен так думать о кадыке Сирило! Сирило – хороший друг! Более того, Сирило может быть моим учителем. Крокетки из трески застревают в кадыке. Выгоним эти мысли из головы!»

У посетителей Артистического кафе были, как правило, торчащие кадыки. Молодой человек из провинции однажды ни к селу ни к городу сказал Сирило:

– Послушай, Сирило, как тебе покажется моя классификация кадыков?

Но Сирило был не в духе и ответил ему:

– Нет, нет, оставь меня в покое с твоими кадыками, я ничего не смыслю в кадыках и не желаю смыслить. Вот у моей тетушки Ампаро – вдовы дона Аполинара, про которого я тебе рассказывал, – было шесть пальцев на каждой руке! И она-то уж разбиралась в кадыках и в зобных железах! Врач ее деревни, каждый раз, как у кого-нибудь воспалялась зобная железа, приходил к ней и говорил: послушайте, донья Ампаро, не пойдете ли вы со мной завтра утром к Антонии, жене Мигеля Лобито, что живет на дороге к кладбищу? У бедняжки, кажется, воспаление зобной железы. И моя тетушка Ампаро никогда не отказывалась. Еще чего не хватало, Гонса-лес! Еще чего не хватало, Гутьеррес! Еще чего не хватало! Вы знаете, что в добрых делах на меня всегда можно рассчитывать. Еще чего не хватало! Врача звали дон Симеон Гонсалес Гутьеррес. Его отец был из Вича, а мать из Сальседы, и потому врач в деревне моей тетушки Ампаро, когда был молод и тщеславен, подписывался Симеон Гонсалес-Вич-и-Гутьеррес-де-Сальседа, но годы сбили с него спесь, и он стал именоваться попроще.

Сирило внезапно осекся, как будто его щелкнули по кадыку.

– Какого черта я тебе все это рассказываю! Ты, наверно, и не понял ничего!

Молодой человек из провинции улыбнулся почти умоляюще. У него текли слюнки, как у обедающего за табльдотом, которого оставили без десерта (апельсина или компота из айвы и т. п.).

– Продолжай, Сирило, я у тебя учусь! Но Сирило не захотел продолжать.

– Послушай, Маноло, принеси еще кофе.

Маноло, который на то здесь и был поставлен, ответил:

– Сейчас, дон Сирило, на то мы здесь и поставлены! Сирило уставился на молодого человека из провинции; он смотрел ему в глаза. Глаза у молодого человека из провинции были самые обычные, карие.

– Когда я получу гонорар за роман, который заказал мне дон Серафин, я угощу тебя крокетками из трески.

Молодой человек из провинции тайком потрогал свой кадык, придав лицу важное выражение фокусника.

– Спасибо.

– Не за что. Я это сделаю с большим удовольствием…

5
{"b":"24336","o":1}