ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Там такие переливы с утра до вечера, а в выходной соберутся всем кагалом воспитывать — вой будто по упокойнику. Тут я себя человеком чувствую.

Приличный костюм он еще не пропил, но вид уже имел обшарпанный, одно стекло очков треснуло, глаза даже не по-хамелеоньи, а по рачьи — от высокого давления вылезли — разъезжались. Академик подходил к штопору.

— А ты чего?

— Сели мне на хвост. Я девушку одну ищу — Лену.

— Есть тут… морда как печеное яблоко. Вон там в углу валяется. Не она?

— Скорей всего, нет.

Матвей вгляделся. Публика как на вокзале — есть и оборванцы, есть и прилично одетые. Один даже при галстуке, правда, засаленном. Вроде бы и знакомые лица мелькали. Кожухи, ватники постланы на толстую трубу отопления. Кто-то сидит на ящиках из-под водки. Из ящиков же сколочены импровизированные столики, на одном забивают «козла», на другом некто в кацавейке жарит на сковороде оленину — металлическая подставка, горит сухой спирт. Запашок так себе, дышать можно. Впрочем, после «Быстрого» у Матвея горело в ноздрях.

Более всего поражало то, что вокруг в изобилии стояла сивуха: водка, портвейны, бормотуха. Даже болгарский сухач где-то в дыму блистал медалями.

— Притыкайтесь, — сказал Роман Эсхакович. — Пьем по-северному: наливай, что видишь. А ты с «Быстрым» ко мне не лезь! — вызверился он на «турка». — У меня голос.

Он повернулся и махнул руками:

— Продолжим!

Хор из четырех бичей грянул:

И тут среди бутылок,
В дыму от папирос
Сидел, чесал затылоки
И сам Исус Христос!

— Тарам-бум-бум, тарам-бум-бум, тара-бум-бум-бум, бум-бум-бум-бум! — нечеловеческим голосом захрипел солист. Матвея шатнуло к стенке, по которой слезилась вода.

Долго пороли похабщину пьяные бичи — своеобразную «Энеиду», сочиненную, видимо, одним из подземных бардов, сплошь непечатную, в узорах замысловатой матерщины.

Матвей такого никогда не слышал. Сначала ему было интересно, но потом из дыма к нему протянулся стакан водки, он его высосал — после «Быстрого» водка казалась томатным соком, приятно прокатилась по телу, — закусил горячей жареной олениной с луком («Откуда тут лук? Наверное, сухой…»), а потом приткнулся в свободном месте на трубе, обтянутой стекловатой, — настоящий матрац с подогревом, и его сморило. «Тут меня не найдут», — подумал, засыпая.

Проснулся сразу, с тяжким всхлипом, будто из омута вынырнул.

Первая мысль была: «Пожар!» В глаза ярко било багровое пламя, качался огонь.

— Вздынь! — он узнал неповторимый голос Романа Эсхаковича. — Ну тебя и дотолкаться… Спишь как министр.

— Что? Горим? — от «Быстрого» и другой сивухи его била неудержимая, такая знакомая дрожь. — Опохмелиться осталось?

— Будет тебе опохмелка… — Фонарь, на стекло которого был надвинут почему-то красный светофильтр, качнулся вправо. — Слышишь, мусора ломятся?

Со стороны люка доносилось негромкое, но какое-то злое, напористое позвякивание.

— Мусора? Значит, и тут меня нашли… — Он мигом вскочил, но тут же чуть не упал.

— Эге… — в красном свете он различил протянутую кружку, поймал ее и выпил залпом. Ожгло, зажгло.

— Ну, спасибо! Куда тикать? У вас должны быть запасные выходы…

— Они не из балетного кружка. И у запасных выходов стоят.

Только тут он заметил, что вокруг ничего не видно. Пригнулся. Что-то капало. Мысли привычно путались.

— Где все? Где «турок» — Коляша из Занзибара?

— Идем. — Он двинулся вслед за покачивающимся красным кругом фонаря. В голове в такт шагам ухало.

— Вот.

Красный блик осветил сбоку в стене овальную дверцу, вроде бы железную. «Как на подводной лодке», — вспомнилось.

— Приложи руку.

Он приложил крупно тремирующую руку к дверце и ощутил сухой холод гранита. Вдруг на дверце зажглось изумрудное изображение Зеленого Змия!

— Теперь дохни сюда. От души, не как в нарко.

Он фукнул в какую-то решетку. И дверца тотчас распахнулась — массивная, толстая, но поворачивалась легко на смазанных шарнирах. Только они пролезли внутрь, как дверца захлопнулась, будто сквозняком. Пролезая, Матвей слышал, как где-то вдали загремел вышибленный наконец люк.

— Уже ворвались, — хмыкнул Роман Эсхакович. — Теперь пусть ищут. Эту дверку разве что из пушки прошибешь, а пушку сюда не втащишь.

Низкое помещение было слабо освещено, но в нем чувствовались простор и ширь.

— Что это?

— Бывшие подземные склады Свенсона. Ну, помнишь, когда-то работал тут с размахом американский купец. Говорят, ты на него очень похож — такой же широкомордый, шкиперская бородка.

Матвей вспомнил, как приветливо здоровались с ним глубокие старики в селениях и, подойдя, ласково пожимали руку:

— Спирт привез?

Потом ему разъяснили, что его принимали за вернувшегося наконец Свенсона.

— Нет, вот это, что это было?

— Ну, среди алкашей тоже есть светлые головы. Вот и приспособили простейшие реле: пропускают сюда только наших. Два фактора — тремор руки и концентрация сивухи в организме.

Матвей чуть не повалился на бетонный пол от смеха.

— Значит, трезвый мусор сюда не проникнет? Аха-ха-ха! А если все же налакается во имя высокой цели? Чтобы искоренить алкашей?

— Долго ему придется лакать… Со службы пять раз успеет вылететь. Кстати, знаешь ли ты, что слово «мусор» в смысле «мильтон» пришло к нам из древнего языка иврит? Так же, как и немало других слов, о происхождении которых мы и понятия не имеем.

Разговаривая, они медленно шли по, казалось, нескончаемому бетонному помещению. Под ногами что-то скрипело, и тут Матвей понял: это не бетон, а скала. Не раз бывал в рудниках. Хотел спросить, вырубили или пещера естественная, но раздумал. Откуда-то шел свет. Прошагали какой-то штрек.

— Ну, вот и пришли.

Они стояли в небольшом помещении или пещере, толком не разобрать. Роман Эсхакович несколько раз качнул фонарем, и из глубины неслышно выплыли две фигуры, вроде бы женские. Когда они появились, показалось, будто открылась дверь в помещение, где гудит веселье. Потом как отрезало.

— Матюша! — с чувством сказал Роман Эсхакович. — Выбирай. Или ты идешь туда, — он махнул фонарем в сторону уютного веселья, — к нам… Но там жизнь коротка, горим, словно электродуга. Или выпустим тебя наверх — тлеть, коптить, лечить геморрои. Протянешь, а конец один. Впрочем, я не агитатор. Ты понял, что я давно раскусил тебя, алкаш ты башковитый.

— Но ведь башку-то мы не губим…

— И ты поверил в эту галиматню! — Он так и сказал: «галиматню», даже в само слово вкладывая невыразимое презрение. — Настоящую башку никакая сивуха не возьмет! Губит она те башки, которые и так ни на что не годны. И в этом главная загадка алкоголя. Кто разгадает — король!

В полумраке раздалось сдержанное хихиканье, по голосам Матвей вдруг понял: девчушки! Стал с интересом приглядываться.

— А это кто?

— Да погоди! Говори свое решение.

— Но что у вас там?

— Страна Гамаюн! Помнишь, Володя пел про птицу счастья? Вот она, мы ее создали! Но экскурсантов не пускаем. Или ты с нами, или уходи к геморроям.

— Эта птица еще называется Каган…

— Знаю. Но Володя называл ее Гамаюн.

Матвей угрюмо сказал:

— До геморроя мне еще далеко. А вот дело одно наверху есть. Поклялся: доведу. Дай только опохмелиться.

Голос Романа Эсхаковича дрогнул:

— Только жаль, что не хочешь под крыло птицы Гамаюн. Она многих оберегла… А за тебя боюсь. Там, наверху, люди злые к нашему брату, оборотистые. Выдадут и продадут.

Он махнул красным фонарем, и только теперь Матвей понял, что это, видимо, был символ верховной власти тут, в темном подземелье.

— Гамаюночки! Приведите его в форму, сделайте все, что потребно, дабы там, наверху, его сразу же не забарабали.

Он повернулся, но Матвей его остановил:

— Роман! Скажи, сколько ты за свою жизнь выпил?

5
{"b":"243680","o":1}