ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В Вене мне предложили исследовательский отдел „Свободы“ в Мюнхене. Я отказался. А парижское бюро мне понравилось, и я стал активно выступать по радио. Кузнецов работал в лондонском бюро „Свободы“ и, естественно, читал мои тексты (все, что шло в эфир, распечатывалось в Мюнхене и рассылалось по филиалам).

В конце концов он мне позвонил домой, на парижскую квартиру, и мы с ним долго-долго, очень спокойно говорили, и я передал ему все, о чем просила Надя. И добавил от себя: уж тебе точно не надо на нее обижаться, статьи в советской прессе ей продиктовала ГБ, и что ей сейчас очень плохо и у нее на руках твой ребенок. Потом мы побеседовали на редакционные темы, и, когда вроде бы все обсудили, он так помолчал и вдруг выдал: „Толька, ты знаешь, а я думал, что ты не будешь со мной разговаривать“. То есть все эти годы у него было чувство вины. Я сказал: „Ну перестань, о чем ты говоришь…“ И мы перезванивались. Наш общий друг, который тогда был заведующим лондонским бюро „Свободы“, Лёня Владимиров (потом его назначили главным редактором в Мюнхен), много рассказывал про Кузнецова и хвалил его работу. А я Кузнецова спросил: „Ты что-нибудь пишешь?“ — „Да нет, ты сам знаешь, работа такая, что времени нет писать совершенно. Как на писателе я на себе поставил крест. Вечером дома смотрю телевизор. Телевидение здесь интересное“.

Пока Толя Кузнецов был жив, я дважды приезжал в Лондон, но так получилось, что я ни разу к нему не пришел. Не то что к нему — я ни разу не заходил в лондонское бюро, были какие-то личные дела. Кузнецов ворчал по телефону, а я обещал, что в следующий раз зайду обязательно. Но так мы и не увиделись. Потом, естественно, мне подробно рассказали, как он умер. В Лондоне убили болгарина Маркова (знаменитый укол зонтиком!), а у нас укололи зонтиком болгарина Костова, который сидел через кабинет от меня. Но Костов был уже к этому готов, и, когда на улице почувствовал укол в спину, он сразу сказал жене: „Немедленно вызывай такси — и в госпиталь!“ И таким образом спасся. А Толя Кузнецов лежал в это время в госпитале, у него были проблемы с сердцем. Лёня Владимиров меня давно просил: „Поговори с Кузнецовым, скажи, чтоб он меньше курил. Он много работает, курит как паровоз, так невозможно. И он как-то отяжелел…“ В госпитале Кузнецов узнал про убийство Маркова и про покушение на Костова. Он, видимо, решил, что идет охота на всех журналистов „Свободы“, жутко испугался, сбежал из госпиталя и стал прятаться. В общем, это было явно ненормальное поведение, вызванное паникой. Его подобрали в беспамятстве где-то на улице, привезли в госпиталь, подлечили, и кажется, все вошло в норму. Он опять работал, купил дом, молодая жена родила ему дочку. Полный порядок. Однако, думаю, этот стресс, паника и побег из госпиталя не прошли бесследно. Через несколько недель после рождения ребенка он вернулся с работы с пачкой советских газет, которые в бюро не успевал прочесть и всегда читал дома. И когда жена заглянула в его комнату, он лежал на диване мертвый, с газетой в руках. Сердечный удар. Мгновенная смерть…

Что еще? В парижском бюро мы сделали специальную передачу, посвященную Кузнецову. И нам прислали из его архива два новых рассказа. Оказывается, Толя Кузнецов все-таки писал прозу. Наш звукорежиссер, актер из Ленинграда Анатолий Шагинян, прочел их по радио. Это были хорошие рассказы, так что Кузнецов просто прибеднялся. Не знаю, изданы ли эти рассказы в России. Не знаю, есть ли вообще книги Анатолия Кузнецова в российских магазинах — я не видел ни одной. А в рассказах, которые мы передали по радио, я запомнил такую деталь. Рассказывает бывший спортсмен. Он сидит в лагере за попытку побега из Советского Союза. Он прекрасный пловец и думал, что ночью где-то в районе Батуми сможет доплыть до Турции. Он, конечно, доплыл бы, но его засекли и выслали пограничный катер, который, естественно, его догнал. И вот катер с ним равняется, сбавляет ход, и тут, по идее, должны раздаться вопли всех этих гэбэшников, пограничников — мол, сволочь, враг народа, стой, стрелять будем! Что-нибудь в таком роде. Но вместо этого он слышит борта чуть ли не сочувственные слова: „Хорошо плывешь, красивый стиль“.

Отличная литературная находка для тех, кто понимает.»

Как я уходил из Союза писателей

После того как меня закрыли как писателя, пишущего на современные темы, я написал и издал два больших исторических романа в серии «Пламенные революционеры», в «Политиздате». «Евангелие от Робеспьера» вышло в 1970 году и имело какой-то совершенно особый успех у читателей. Даже критика, та критика, которая ко мне относилась ну не враждебно (та, которая враждебно, так и оставалась враждебной), а та, которая не принимала меня всерьез, тут изменила тон и сказала, что вот, наконец, Гладилин начал писать серьезные вещи. А у читателей была одна реакция: они подходили ко мне за автографом с широко раскрытыми глазами и шепотом спрашивали: «Как пропустили?» После этого в 1974 году вышла вторая книга, «Сны Шлиссельбургской крепости», о народнике Мышкине. В том же году издали наконец, через десять лет, «Историю одной компании», включив в книгу несколько рассказов, которые раньше я не мог нигде пристроить, — хороший получился сборник в издательстве «Советский писатель». И даже в издательстве «Детская литература» выпустили мою приключенческую повесть «Секрет Жени Сидорова». Между прочим, ее отдали на рецензию моему товарищу Жене Сидорову, а повесть называлась «Спираль Жени Сидорова». Я говорю: «Вот про тебя написано». Но он там нашел пародию на Пушкина и сократил текст. И посоветовал моей редакторше не дразнить гусей, убрать слово «спираль», потому что подумают, дескать, какая-то насмешка над марксизмом. И название лучше изменить на «Секрет Жени Сидорова». Как говорится, кинул мне подлянку, товарищ называется.

Через сто лет, когда Женя Сидоров приехал в Париж как посол России при ЮНЕСКО и приглашал мое семейство к себе на приемы, мы с ним здорово веселились, вспоминая историю этой повести.

Но сейчас важно подчеркнуть, что к концу 75-го года вроде все у меня наладилось. Три повести в один год! По советским меркам — очень неплохо. Более того, меня назначили членом жилищной комиссии и выдали ордер на новую трехкомнатную квартиру. Кажется, живи и радуйся жизни! (По поводу квартир, чтоб все было ясно. Ордер на трехкомнатную квартиру я сдал перед отъездом в секретариат московской писательской организации, а что касается моей двухкомнатной квартиры, которую я получил от Союза писателей и в которой прожил четырнадцать лет, то я проследил, чтоб она досталась вдове драматурга, как и было решено на жилищной комиссии. Теперь, когда я появляюсь в Москве, я чувствую себя бомжем…)

Прежде чем объяснить причины моего отъезда из Советского Союза, хочу заметить, что как бы ни были весомы эти чертовы причины, дело, видимо, не только в них, Дело, видимо, в моем характере. Нечто подобное со мной уже происходило. Например, когда я отказался от весьма перспективной журналистской номенклатурной карьеры и из кресла завотделом «Московского комсомольца» приземлился рабочим под бункер промприбора на золотом прииске Чукотки. Но тогда у меня была какая-то страховка: «Юность» обещала опубликовать «Дым в глаза», и я знал, что меня примут в Союз писателей. А в 76-м году, когда я покидал СССР, я попадал в совершенно не известное мне пространство, и никто мне ничего не обещал. Правда, Аксенов дал адреса нескольких профессоров славистики в американских университетах. Но это всё. И на моих руках семнадцатилетняя дочь Алла, не успевшая получить аттестат зрелости, и жена Маша с очень хрупким здоровьем. Помнится, в самолете, летевшем в Вену, я сказал себе: «Забудь, что ты в России был популярным писателем. Здесь тебя никто не знает, здесь и местные литераторы не живут на гонорары. Придется начинать с нуля, придется искать работу».

И был момент, который я четко описал в книге «Меня убил скотина Пелл»: «В Москве еще чувствовалась зима, а Вена встретила зелеными деревьями и аккуратно подстриженной травой. Подкатили трап. Стюардессы и летчики выстроились у выхода из самолета, на их лицах не было ни тени осуждения или сочувствия, они просто с любопытством смотрели на людей, которым разрешено. Дикий ужас охватил Говорова, ему захотелось отпрыгнуть от трапа и забиться в глубину салона, за креслами родного Аэрофлота. Это длилось мгновение, но это было, и никогда Говоров об этом не рассказывал». Итак, причины. Думаю, все началось с «Прогноза на завтра». Я сдал рукопись в «Юность», оттуда она стала путешествовать по другим московским редакциям. Все вздыхали, делали мне комплименты, но говорили, что это абсолютно непроходимая вещь. Не семейная ситуация, рассказанная в книге, смущала редакторов (главный персонаж разрывается между юной, энергичной девушкой и больной женой — классический любовный треугольник, ничего страшного), скорее их пугала страшноватая картина советского быта «от Москвы до самых до окраин» (Лебедев-Кумач?). А меня угнетала сама семейная ситуация, которая усугублялась и уже мной не контролировалась. И вероятно, подсознательно я искал выход из этой ситуации. А пока даже официантки в ЦДЛ привыкли к тому, что у Гладилина две жены и Маша в основном сидит дома, а с Ирой он часто появляется в писательском клубе.

26
{"b":"245178","o":1}