ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И вот зимнее утро, легкая метель, я несусь без пальто (чтоб произвести впечатление сами понимаете на кого), лишь дикая скорость меня согревает, поэтому встречаемся не за спинами вождей, а на спуске к бульвару. Она впервые поднимает глаза (не взгляд украдкой, как обычно, на долю секунды, нет, меня откровенно рассматривают), и я непроизвольно торможу лаптей.

— Миша, папа сказал, что вас тянет на формализм. Но в снимках что-то есть. Позвоните мне вечером. (Оказывается, знала, как меня зовут, и знала, что я знаю ее телефон.)

Мы расходимся, набирая обороты. Утром каждая секунда на учете. Можете себе представить мое состояние и что я передумал, готовясь к вечернему звонку? Я даже успел подумать, что, возможно, это самый счастливый момент моей жизни и, мол, никто не знает, как сложится дальше. Единственно, о чем я не подумал, просто в голову не пришло, так это то, что обвинения в формализме мне придется слышать довольно часто.

Вообще-то подозреваю, что история про меня и мою Девочку достаточно известна, ибо спустя годы я рассказал ее своему приятелю, тогда модному писателю. Писатель загорелся, сказал, что напишет роман, и действительно написал, правда, все перепутав или сознательно переврав. Роман был напечатан в популярном журнале и имел успех.

На самом деле мое счастье длилось недолго. Ну, была вечеринка на квартире ее подруги. Танцевали. Подруга жила в правительственном доме на улице Грановского. Я должен был догадаться, что моя девочка несколько из другого круга. Не догадался. Встречались на бульваре, да в холод особенно не погуляешь. Пришли долгожданные весенние денечки. Я звоню моей девочке из уличного телефона-автомата (в нашем доме телефонов не было), говорим о пейзажах Поленова. Рядом стоят мои ребята и болтают между собой, употребляя через слово. Ведь лишь один мой товарищ был сыном профессора, все остальные — дворовые хулиганы. Моя девочка прерывает мой монолог очень вежливым тоном:

— Миша, извините, я слышала, как и о чем говорят ваши друзья. Я не хочу больше с вами встречаться и разговаривать. Можете со мной здороваться, но близко не подходите.

Почему я не повесился? Наверно, сдуру надеялся, что буду великим человеком. И когда улицу назовут моим именем, девочка вернется.

После десятого класса все разумные мальчики и девочки подали документы в институты, а я поехал в Уральск поступать в военное училище летчиков-истребителей. Думал — быстренько сяду за штурвал самолета, совершу какие-нибудь подвиги и… В Уральске была жара, пыль и маршировка на плацу. Потом карантин, из которого я сматывался в самоволку и щелкал «ФЭДом» кадры уникального казахско-уральского быта. Что интересно: «ФЭД» не отобрали, а пленки пропали. Исчезли, и всё. Обидно мне стало: старался, строил композицию — и никто моих трудов не увидит. Увидели. На мандатной комиссии товарищ полковник вытащил из моего дела стопку фотографий, мельком глянул на них, потом на меня:

— У вас порядок со здоровьем и с экзаменами. — Закрыл папку. — Вопрос: вы твердо решили быть летчиком?

Умницей оказался товарищ полковник.

Вернувшись в Москву, я узнал, что девочка поступила в Институт иностранных языков, куда простые смертные не попадали. Я это принял к сведению и занялся своими проблемами, а их у меня было навалом. Первое: отказавшись от карьеры военного летчика, я как бы завис в безвоздушном пространстве — ведь двери вузов уже захлопнулись. Второе (звучит совсем экстравагантно): я по уши влюбился в свою будущую жену, которая тоже стала студенткой престижного Бауманского института, и, чтоб как-то ей соответствовать (и деньги зарабатывать), пошел по редакциям устраиваться внештатным фотокором. Повезло. Определили на побегушках в «Московский комсомолец». Но это уже другая история.

Так или иначе, мы больше никогда не пересекались с девочкой на встречных курсах на улице, которая несколько лет в восемь пятнадцать утра только нам с ней принадлежала.

Совершенно случайно увидел ее (улицы, а не девочки; достает меня русский письменный) истинных хозяев.

Выхожу из дома, матерый охотник за фотокадром, на плечах справа и слева висят два редакционных аппарата производства ГДР, в кармане красная корочка «Вечерней Москвы». Наглая рожа, привыкшая, что ответственные лица мне улыбаются в фотообъектив. А недавно мой фоторепортаж, привезенный с Бийской комсомольской стройки, «Огонек» опубликовал на двух полосах. Цветные фото в «Огоньке»! Выше некуда.

Двенадцать дня. Небо сумрачное. А улица сияет. И эту, как бы сказали профессионалы, подсветку дает множество генеральских погон. Мама родная! Клянусь, ни один человек в мире не видел такого количества генералов. Улица буквально запружена генералами. И какие звезды на погонах! Я чуть было не открыл объектив, да внутренний голос предостерег. Иду, значит, по улице к бульвару. А генералы ведут себя как-то странно. Стоят кучками, о чем-то тихо переговариваются. При моем приближении замолкают, глядят на меня кто настороженно, кто испуганно. Испуганный взгляд генералов! Такое бы запечатлеть на пленку! Какой мне выпал шанс. Щелкни я хоть раз, и этот кадр стал бы моей визитной карточкой на всю жизнь на обоих континентах. Не щелкнул… Я же был советским человеком, научился наступать на горло собственной песне. К тому же по генеральским взорам я понял, что пугает их не затесавшийся в их ряды штафирка, а именно аппаратура, висящая на моих плечах.

До позднего вечера вкалывал на съезде передовиков сельского хозяйства, а в голове застыла сияющая картинка, и я пытался понять, что сей дивный сон означает.

Утром открываю «Известия», а там на первой полосе крупным планом информация о Пленуме ЦК КПСС. Пленум рассмотрел организационные вопросы. Тов. Жуков Г.К. выведен из состава Президиума ЦК КПСС. Тов. Жуков Г.К. освобожден от обязанностей министра обороны СССР. Ниже сообщение шрифтом помельче. В Министерстве обороны СССР прошло совещание руководства министерства и Генштаба с участием командующих военными округами. Участники совещания единодушно одобрили решения Пленума ЦК КПСС.

Тогда для меня прояснилась такая не характерная для генералитета реакция. Для них же решение Пленума ЦК как снег на голову. Вышли они в перерыве между заседаниями глотнуть свежего воздуха, переброситься вне прослушиваемых коридоров парой слов с коллегами, чтоб осознать происходящее, и вдруг на улице появляется искусствовед в штатском с фотоаппаратом наготове! Генералам известно, из какого ведомства эти искусствоведы. Вынюхивают, щелкнут компроматную фотку… «Вот тут вы не правы, товарищ маршал авиации, какой может быть на вас компромат?» — «Эх, генерал-полковник, пораскиньте мозгами. Под маршала Жукова Сталин копал, да тронуть не посмел. А тут раз — и в отставку. Причем в момент, когда Георгий Константинович ведет от имени советского правительства переговоры в Югославии с маршалом Тито. Если с Жуковым так, то кому из нас гарантирован завтрашний день?»

Да, попали люди в экстремальную ситуацию.

В нормальной жизни мне пришлось общаться с генералами в танковой дивизии под Камышловом. Крутые ребята!

…Опять заносит в сторону. Попробую рассказать телеграфным стилем.

Экспозиция моих работ в Свердловском доме офицеров Уральского военного округа. (Почему меня туда пригласили? Неисповедимы пути Господни.) Полковник предлагает поехать в его дивизию, сделать фотомонтаж о танкистах. «У вас это получится живо, не по-казенному». Объясняю, как это сложно, сколько потребуется пленки, а главное, мне нужно отдельное помещение. «Обеспечим всем необходимым. Жить будете в доме командующего округом. Если только сам Крейзер не приедет, обещаю, никто вас не побеспокоит». Итак, я (воинское звание: необученный рядовой запаса) живу в апартаментах генерала армии Крейзера. В доме есть еще две квартирки поменьше, но они пустуют. Катаюсь на танке (по пересеченной местности — удовольствие для любителей острых ощущений). На полигоне извожу километры пленки. Вечером проявляю снимки, прикрепляя прищепками к веревочкам, натянутым по всему кабинету…

3
{"b":"245178","o":1}