ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Странное дело: человек тихонько в своем углу пощипывал струны гитары, сочинял исторический роман — и этого было достаточно, чтоб его коллеги не теряли остатки разума, совести и чего там еще? К вопросу о роли личности в истории и обществе…

Со смертью Окуджавы кончилась эпоха.

Опыт литературной эмиграции

Как — то я оказался на большой конференции славистов в Америке. Проходила она несколько дней в огромной гостинице. В программе сотни докладов, десятки семинаров. Тема одного доклада привлекла мое внимание: «Русские писатели в эмиграции». В середине конференции в кулуарах появился Василий Аксенов, и мы с ним решили, что на этот доклад стоит пойти. Пришли, тихо сели в задних рядах вместе с редакторами лос-анджелесской «Панорамы» Батуриной и Половцем. Происходило как обычно: доклад, содоклад, несколько заранее приготовленных выступлений. На наших глазах разрабатывалась, утверждалась модная университетская модель, приправленная массой умных научных терминов. Говорили очень интересно, но у меня создалось четкое ощущение, что все это не имеет никакого отношения к моему эмигрантскому опыту. Прения благополучно заканчивались, и вдруг председатель, американский профессор, сказал: «Между прочим, в зале присутствуют Аксенов и Гладилин. Может, они хотят выступить?» Тут произошло неожиданное: зал слабо ахнул, и все как по команде повернули головы в нашу сторону. Объяснить такую реакцию можно по-разному. Вот один из вариантов: «Мы, то есть участники конференции, единомышленники. Мы собрались, нарисовали картину, всё расставили по полочкам, и вдруг — эти двое, как с того света, но ведь еще живые. А главное — они были участниками процесса, и с их мнением надо будет считаться». Однако Аксенов очень миролюбиво сказал по-английски: «Спасибо, мы пришли просто послушать, выступать не будем».

Видимо, мне не обойтись без нескольких банальных истин.

Да, конечно, писателю необходимо ездить, познавать мир. Писатель может жить в любой стране, это не мешает его творчеству. Нельзя осуждать литераторов, которые покинули свою родину в поисках приличного заработка. Все это так. Но сейчас, по вполне прозрачным причинам, делается попытка забыть, что большинство писателей нашей эмиграции («третья волна») не хотели уезжать из России, их эмиграция была в первую очередь политической. Правда, только Солженицына вывезли из страны в наручниках. Остальные сами подавали заявление в ОВИР. И чаще всего это был вынужденный ответ на неприкрытую угрозу самых компетентных органов: «Или вы едете на Запад, или поедете на Восток». Галич и Некрасов уехали потому, что их попросту лишили всех средств к существованию. Тут была другая альтернатива: или сдохнуть с голоду на родине (ну, не сдохнуть, а жить с протянутой рукой, на помощь друзей, а разве могли это себе позволить люди, прославившиеся на весь Советский Союз?), или какое-то туманное, но все-таки достойное существование на Западе, возможность продолжать писать, выступать, открыто говорить, что думаешь. К разряду банальных истин можно отнести и то, что для советского писателя эмиграция была не переездом в другую страну, а переездом на другую планету. В принципе, эмиграция ни для кого не сахар, но советский писатель, у которого в Союзе издавались книги, чье имя стало известно и который уже имел свой круг читателей, прекрасно понимал, что всего этого он лишается. Книги будут изъяты из библиотек (мы еще не знали, что книги будут уничтожены методом «мелкой резки»), имя вычеркнуто из истории советской литературы (разве что промелькнет иногда в газетах с обязательным добавлением — «клеветник, отщепенец, продался за чечевичную похлебку»), никогда не увидишь своих друзей, своих близких, никогда не пройдешь по улицам родного города, и нет никакой надежды, что при твоей жизни твои новые книги попадут на родину. Какая же это эмиграция — для писателя скорее смерти подобно.

Будучи корреспондентом «Свободы», я встречал в европейских аэропортах почти всех видных литераторов, эмигрировавших из Союза, делал с ними первые интервью. Свидетельствую: никто из них не приехал на Запад за славой или деньгами, никто не мечтал о виллах с бассейном. Конечно, у каждого были свои честолюбивые планы. Кто-то надеялся на удачное издание тайно перевезенной рукописи, кто-то думал удариться в политику, но все знали, что в эмиграции на литературные заработки не проживешь, надо будет искать работу. Причем готовились и к «черной работе» — водить грузовики, дежурить ночным сторожем. Не было никаких иллюзий сохранить свой прежний социально-общественный статус. Это в Москве или Ленинграде писатель считался властителем дум, в Америке — дай бог зацепиться за университет.

Разумеется, в литературной среде всегда водились «чайники». И как-то Максимов мне сказал: «Ты помнишь Н.? Вчера звонил мне из Москвы, сообщил, что прибудет в Вену через два дня, потребовал, чтоб я прислал его встречать Би-би-си, „Голос Америки“ и три телевизионные группы из Нью-Йорка, Вашингтона и Лос-Анджелеса». Впоследствии Н. все же прославился одной фразой. В фильме, посвященном нью-йоркской эмиграции, он заявил: «В СССР было хорошо. Там хоть КГБ мной интересовался, а здесь — никто».

Я с «чайниками» дела не имел. Мне новоявленные эмигранты рассказывали в первых интервью, как ГБ ходила по пятам, как били окна в домах, прокалывали шины, как издевались на таможне. Несмотря на бодрый тон, в глазах усталость и растерянность: другая планета. Как тут люди дышат? «Толя, а можно ли здесь издавать литературный журнал?»

Наверное, у меня был самый благополучный отъезд. Никто из Союза меня не выталкивал, стекла не бил, по пятам не ходил. Признаться, я давно уже думал об эмиграции, ибо видел, что издаю свои последние книги, то есть то, что как-то можно пробить в советских издательствах. Все остальные дорогие мне рукописи, лежавшие в столе, не имели никакого шанса увидеть свет под небом родного отечества. В 74-м году, в «Политиздате», вышли «Сны Шлиссельбургской крепости». Мне удалось обмануть цензуру и на примере народника Ипполита Мышкина рассказать о судьбах советских диссидентов — такое больше не получится.

Я уже рассказывал выше, как я уходил из Союза писателей, не буду повторять.

Из ОВИРа разрешение на выезд я получил довольно быстро. Срок на сборы мне дали две недели. Но когда в венском аэропорту к самолету подрулил трап, у меня было несколько секунд жуткой паники (лишь много лет спустя я об этом написал в одной из своих книг): захотелось забиться в кресло родного Аэрофлота и лететь домой.

Вот так мы уезжали, с такими настроениями — как прыгали в пропасть.

Однако Запад нас встречал дружелюбно. На второй день пребывания в Вене представитель немецкого издательства «Ульштайн» заключил со мной договор (сборник повестей и рассказов) на 20 тысяч марок. Мне предложили штатную работу в Мюнхене, в исследовательском отделе радио «Свобода». Максимов звонил ежедневно — дескать, не валяй дурака, во французском посольстве готовы все документы, мы тебя ждем в «Континенте». Я помню, какую свалку устроили теле- и фотокорреспонденты в парижском аэропорту Орли, когда прилетел Аксенов. Аксенова ждали солидный гонорар за роман «Ожог» в итальянском издательстве «Мондодори» и два предложения от американских университетов. Встречать Владимова во Франкфурт я полетел не с пустыми руками — был официально уполномочен предложить ему место в культурном отделе «Свободы» в Мюнхене. Владимов выбрал другое: стать главным редактором журнала «Грани» показалось ему престижнее…

Может, кого-то приветствовали маршем духового оркестра? Простите, не в курсе. И вообще, я подозреваю, что радушие Запада объяснялось не столько литературными достоинствами наших книг, сколько тем, что мы были политической эмиграцией, осмелившейся бросить вызов супердержаве, перед которой трепетал весь мир, — отсюда к нам такой интерес. Теперешняя эмиграция — я имею в виду тех, кто уехал по чисто экономическим причинам, — жалуется на полное равнодушие Запада. Увы, это так. Но ведь сейчас эмиграция — это не бросок головой в пропасть, и всегда можно вернуться…

59
{"b":"245178","o":1}