ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

…Я открываю глаза, и вижу Аллу за дальним столиком ресторана. Нет, не писать мне мемуары, во всяком случае сейчас. Прочтя такое, Алла обидится. Я не имею права ее обижать. Алла была верной подругой Роберта и в годы его славы и делала все возможное и невозможное, чтобы вытащить Роберта из его неизлечимой болезни. После смерти Роберта, после того как его подзабыли, именно благодаря усилиям Аллы продолжают выходить его книги. В семье Рождественских сохранился культ отца, дочери чтут его память и помогают матери. Слава богу, что старшая дочь, Катя, удачно вышла замуж. Теперь ее муж — состоятельный человек, поэтому нет проблем с изданием книг, дисков Роберта, с устройством презентаций по высшему классу. Мне скажут: мол, все вдовы знаменитостей делают все возможное, чтоб сохранилась память об их мужьях. Нет, не все. Ангелина Николаевна Галич после смерти Галича «ушла в глухую несознанку»… А мы опять уходим от темы. Так писать мне мемуары или нет? За соседним столиком сидит старый друг Роберта, друг верный. Но однажды он жестоко избил Роберта. Ну, отмечали чей-то день рождения, много выпили, и Роберт, при всем честном народе, полез под юбку к одной из приглашенных дам. Чего он там искал? И вот другу приказали привести Роберта в чувство. Кто приказал? Ну, об этом я не скажу даже под пытками гестапо. Всё, никаких мемуаров. Ведь если для воспитания подрастающих поколений изображать нас молодых как ангелов, которые ничем таким не занимались, а лишь рассуждали о высоких материях, то все равно и тут будут обиды. Алла в своих воспоминаниях о Роберте утверждает, что Роберт всегда был честен и восхвалял советскую власть, потому что верил в нее и в коммунизм. То есть — не ведал, что творил. У меня другое ощущение от его творчества, после того как оттепель кончилась и наши пути разошлись. Говорить, что Роберту давали указания сверху — смешно. Но Роберт интуитивно чувствовал, чего от него ждут «наверху», и писал соответствующе. И иногда его заносило. Пример? Его стихотворение про русское кладбище под Парижем, в Сен-Женевьев-де-Буа. Помню, в какое бешенство пришел Юрий Петрович Любимов, которого буквально накануне лишили советского гражданства. Повторять то, что сказал Любимов про Роберта, не буду. А дальше довольно быстро началась перестройка, и в разгар ее это же стихотворение появилось в ином варианте, вполне корректном и приличном. Значит, Роберт прекрасно соображал, что делает. Другое дело, что потом он мучился. Ведь если человек всем доволен, богат, знаменит и ездит по заграницам, то вряд ли он будет выбрасываться из окна посольства…

Значит, решено, мемуары не пишем, иначе поцапаемся с Аллой и разругаемся, а вот этого я меньше всего хочу. Алла как бы выстраивает свой памятник Роберту — и это святое дело. У Аллы чудные дочери, и пусть отец будет для них богом…Не помню, то ли в Москве, по телевизору, перед отъездом в эмиграцию, то ли в Париже, в кадрах советской кинохроники, я увидел отрывки из концерта, посвященного Роберту Рождественскому. Певцы исполняли только его песни. Роберт и Алла и их дочери, Катя и Ксения, сидели в директорской ложе. Счастливый момент в жизни счастливой семьи! Естественно, по-человечески понятно, что Алле хочется вспоминать именно это и чтоб отец остался в памяти детей именно таким.

* * *

После ужина в ресторане Дома архитектора шофер доставил Толю и Марину Приставкиных домой, а потом, через всю Москву, повез меня. Адрес он знает. Обычно по вторникам, когда еще работала комиссия по помилованию, последним он завозил меня. Кутузовский проспект засыпан свежим снежком, но машина Приставкина, нынешнего советника президента, с правительственным «маячком» на крыше, легко идет по осевой, и, если кто-то мешается на пути, машина зычно рыкает — и всех как бы сносит направо. «Ну как вам БМВ после „Волги“?» — спрашиваю я шофера. «После „Волги“? — отвечает шофер. — После „Волги“ — это не работа, а отдых». А я ловлю себя на мысли, что мне тоже нравится такая езда. Очень быстро привыкаешь к хорошему.

Когда-то, на каком-то неофициальном междусобойчике, отважные молодые литераторы набросились на Константина Симонова с обвинениями: дескать, вы продавались, служили властям, а мы не продаемся. Симонов усмехнулся и вкрадчиво спросил:

— А вас покупали?

* * *

Несколько слов о самой книге про Роберта, которая называется «Удостоверение личности». В ней много воспоминаний о Роберте, написанных его знаменитыми и не очень знаменитыми друзьями. Много стихов, написанных в разные периоды его жизни (в том числе и мои любимые: «Нет погоды над Диксоном…»). Много фотографий, ранее нигде не появлявшихся (что уже делает книгу историческим документом). Пронзительные до боли — я бы не назвал их воспоминаниями, я бы назвал их «посмертными письмами» — письма Кати и Ксении к своему отцу.

Но самое главное, действительно откровение — это публикация записных книжек Роберта, своего рода дневник, который он вел. Вот маленький отрывок, чтоб было понятно, в каком тоне они написаны: «Поэты — занятный народ. Одному из них при мне передали привет из Свердловска. Не от кого-то конкретно, а вообще. Так и было сказано: вам привет из Свердловска. Поэт, вместо вполне законного вопроса „от кого?“, солидно кивнул головой, закрыл на секунду глаза, потом открыл их и задумчиво, с величаво-усталой грустью произнес: „Да, я знаю… на Урале меня все очень любят“».

Роберт не только издевался над надутыми советскими классиками (было за что). Вот запись, которая начинается так: «Сначала позвонил помощник Очень Важного Лица», — а далее холодно-яростный анализ своего состояния, своего поведения. Финал: «О, как ты кивал во время разговора, стихотворец! Как замечательно ты кивал! Всем, чем мог, кивал! Как ты жаждал отблагодарить за высокую милость! (Раб! Раб! Четырежды — раб! Ну почему?) Такие мы. А может, один я такой. Но до сих пор обидно».

А я бы сказал, что как раз все те деятели литературы и искусства, обласканные советской властью, которые вмиг превратились в диссидентов, все те секретари парткомов, ЦК комсомола и главные редактора газет и журналов, которые гордо себя называют «прорабами перестройки», — вот они и остались такими. А Роберт уже таким не был. Когда-то мальчишкой, в 52-м году, Роберт написал стихи про «убийц в белых халатах». Кончались они так: «В просторный кабинет вошел Лаврентий Палыч Берия…» Слава богу, стихи не были напечатаны. И я бы в своих воспоминаниях о Роберте ни за что бы их не цитировал. Но Роберт в своих дневниках к ним возвращается, чтоб показать — «вот, мол, каким доверчивым идиотом я был». И Алла, которая вроде бы должна блюсти репутацию Роберта, не боится публиковать эту страницу. Это к вопросу о том, как писать мемуары…

Увы, только в этой книге я прочел последние стихи Роберта. Это уже совсем другая поэзия. Рождался поэт высочайшего класса. Смерть помешала. Но и в своей высокой поэзии Роберт оставался ироничным к себе:

А я писал, от радости шалея,
О том, как мудро смотрят с Мавзолея
На нас вожди «особого закала».
(Я мало знал.
И это помогало.)
Я усомниться в вере не пытался.
Стихи прошли.
А стыд за них
остался.

Американское посольство в шестидесятых

I

Однажды Аксенов сказал: «Пусть они койку тебе поставят, ты же тут днюешь и ночуешь». Ну, ночевать, конечно, это слишком. Однако, бывало, часов до двух-трех ночи тут засиживался. Между прочим, в равной степени это относилось и к Аксенову. Где же это «тут»? Есть в Москве, на Садовом кольце, вальяжное здание сталинской постройки. Ну, здание как здание, при нем две милицейские будки. Однако в шестидесятые годы москвичи старались к этому месту не приближаться. Плохая у него была репутация. Рассказывали, например, что нашелся один смельчак, армейский офицер, который решил пройти внутрь здания. У милицейской будки его остановили: «Вы куда, товарищ?» — «Хочу передать письмо американскому президенту». — «Щас», — сказал милиционер, и через секунду из подворотни вышел американец в штатском, который на хорошем русском языке осведомился, что за письмо и почему именно президенту. Офицер четко отрапортовал — мол, обошли в чине, сволочи, справедливости в нашей стране не дождешься, посему жалуюсь вашему президенту… Американец в штатском внимательно выслушал и сказал: «Щас, передадим». Сзади дюжие руки подхватили офицера и мигом затолкали в машину, которая подкатила к тротуару. Говорят, десять лет он получил за измену Родине. А ведь хрущевские были времена, оттепель.

8
{"b":"245178","o":1}