ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Другая особенность детства Пушкина связана с окружающей его обстановкой. Представляется патриархальная помещичья усадьба, размеренный быт. Не случайно же восемнадцатилетний Пушкин признался в стихотворении-послании другу Дельвигу:

С какою тихою красою
Минуты детства протекли…

Правда, эти строки остались в черновом варианте стихотворения. Но и в окончательной редакции слышится отзвук милых воспоминаний:

Я лирных звуков наслажденья
Младенцем чувствовать умел,
И лира стала мой удел.
Но где же вы, минуты упоенья…

Однако, как выясняется, реальное, а не литературно-художественное детство Пушкина протекало иначе. Недаром он исключил из более поздней редакции строки о «тихой красе». А когда в зрелом возрасте набрасывал план детских воспоминаний, то упомянул такие эпизоды: «Первые неприятности», «Мои неприятные воспоминания», «Нестерпимое состояние». Выходит, было у него одно детство «умозрительное», милое и нежное, а одновременно – реальное, мало на него похожее.

Относительно бытовой обстановки, в которой он рос, есть проницательная характеристика литературоведа В.С. Мейлаха: «Когда читаешь описание современников быта семьи Пушкиных, невольно возникают ассоциации с бытом литературной богемы. Полнейшая безалаберность, неразбериха, постоянные переезды с одной квартиры на другую, неожиданные сумасбродные решения». Он привел воспоминания М.А. Корфа: «Дом их представлял всегда какой-то хаос: в одной комнате богатые старинные мебели, в другой пустые стены, даже без стульев; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, ветхие рыдваны с тощими клячами, пышные дамские наряды и вечный недостаток во всем, начиная от денег и до последнего стакана». Учтем еще, что жили они в основном в Москве, городе удивительных и неожиданных контрастов, где великолепные храмы и дворцы соседствовали с избушками и огородами, невдалеке от Кремля располагались деревеньки и усадьбы с флигелями, конюшнями, парками и прудами.

Подобная домашняя и городская обстановка наложила свою печать на духовный мир впечатлительного ребенка. В семье воспитывали его не только «безалаберные» родители, но и добрая степенная бабушка Марья Алексеевна. Она рассказывала семейные предания. С наибольшим вниманием выслушивал Сашенька истории про своего прадедушку, арапа Петра Великого, а также о ее дедушке Ржевском, к которому любил запросто заезжать Петр. С той поры образ царя стал для Пушкина близким.

Бабушка учила Сашу читать и писать. А еще была любимая нянюшка Арина Родионовна, грамоте не обученная, зато знавшая множество русских народных песен, сказок, поговорок, прибауток. Трудно сказать почему, но Пушкин чаще и теплей вспоминал о своей няне, а не о бабушке. По-видимому, правы те литературоведы, которые связывают прекрасное владение Пушкиным простонародным русским языком и образами народных песен и сказаний с влиянием Арины Родионовны. Как он писал:

Терялся я в порыве сладких дум;
В глуши лесной, средь муромских пустыней
Встречал лихих Полканов и Добрыней,
И в вымыслах носился юный ум…

В этом же стихотворении поэт назвал те качества, которые ему чужды: «Я не герой, по лаврам не тоскую… Я не богач… Я не злодей…» Действительно, ни военная слава, ни богатство, ни власть, сопряженная со злодейством, его не прельщали. В отличие от вечных истинных человеческих радостей – дружбы, любви, творчества…

Конечно, одних лишь внешних обстоятельств для появления гения недостаточно. Это похоже на евангельскую притчу о зернах, попавших на различную почву и возросших неодинаково, а то и зачахших в зародыше. Дополним: зерна-то в жизни бывают разные; далеко не каждое, даже попав на плодородную почву, даст великолепный колос. Да и люди формируются не только благодаря хорошей окружающей среде, но и вопреки всем трудностям и невзгодам, путем преодоления, а не пассивного приспособления (из приспособленцев ничего путного никогда не получится уже потому, что они и не пытаются духовно подняться выше посредственности).

Отметим особо впечатлительность Пушкина-ребенка и то, что у них на обедах и вечерах бывали Н.М. Карамзин, И.И. Дмитриев, К.Н. Батюшков, В.А. Жуковский; часто звучали стихи. Вообще, поэзия в ту пору была модной, и с детства мальчик вслушивался в ритмичные сочетания слов, вызывающие неожиданные и яркие образы, пробуждающие неясные чувства, подобно музыке.

По воспоминаниям литератора М.Н. Макарова, посещавшего дом Пушкиных, юный Саша «был скромный ребенок; он очень понимал себя, но никогда не вмешивался в дела больших, и почти вечно сиживал как-то в уголочке, а иногда стаивал, прижавшись к тому стулу, на котором угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграммист и проч… Однажды, когда один поэт моряк провозгласил торжественно свои стихи и где как-то пришлись: „И этот кортик, И этот чертик!“, Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна подала ему знак и он нас оставил».

Выходит, у ребенка достало вкуса и ума, чтобы оценить такие вирши. И столь же взыскательным был он и к собственным стихотворным упражнениям. По свидетельству того же М.Н. Макарова, однажды в гостях у графа Д.П. Бутурлина юный Пушкин был окружен молодыми девушками, просившими, чтобы он написал им что-нибудь в альбомы. «Поэт-дитя смешался. Кто-то из взрослых продекламировал „высоким штилем“ его четверостишье. Пушкин воскликнул по-французски: „Ах! Мой Бог!“ – и выбежал вон». Макаров нашел его в библиотеке графа. Александр сказал ему, словно оправдываясь: «Этот господин так меня озадачил, что я не понимаю даже книжных затылков» (т.е. надписей на корешках).

Значит, еще в детстве Пушкин обратил на себя внимание и кое-кто уже ценил его поэтический дар. Но при всей резвости ума и легкости пера он в глубине души серьезно относился к поэзии, умея критически оценивать чужие и свои сочинения. А его «первые неприятности» были вызваны, по-видимому, конфликтами с родителями. Ни отец, ни мать его не любили, не старались его понять, а как часто бывает в подобных случаях, восполняли недостаток чувств строгостью и требованием от ребенка неукоснительного послушания. Известно высказывание Пушкина, которое считается автобиографичным: «Я был резов, ленив и вспыльчив, но чувствителен и честолюбив, и ласкою от меня можно было добиться всего; к несчастью, всякий вмешивался в мое воспитание, и никто не умел за него взяться».

Ему с детских лет приходилось отстаивать свою самостоятельность, свое достоинство. К нему вполне подходит его замечание: «Невинные странности москвичей были признаком их независимости. Они жили по-своему, забавлялись как хотели, мало заботясь о мнении ближнего». Независимость была для Пушкина одним из проявлений свободы: «Мы – вольные птицы; пора, брат, пора!» Недаром слова «свобода», «вольность» повторяются в его сочинениях почти столь же часто, как «дружба», «любовь». Он высмеивал и презирал ценности, исчисляемые в деньгах, предполагая высшее предназначенье человека:

Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Подобные «высшие материи» не мешали ему быть необычайно отзывчивым, остро переживать не только свои, но и чужие невзгоды. Основательно изучив европейскую литературу и философию, обладая редким по ясности и проницательности умом, да еще немалой долей язвительного «вольтерьянства», он всегда и во всем оставался русским человеком, воплощением отечественной культуры, соединяющей народные традиции с западным просвещением.

64
{"b":"2461","o":1}