ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ежели будет сын, — говорит он ей вслух как о давно решенном, — назовем Федором! — (Федором — в память старшего брата, замученного вместе с отцом в Орде).

Дуня понятливо кивает. Нянька, ворча, подбирает игрушки, укладывает в коробью. Васек, завидя зеленую глиняную свистульку, тянет ручки, просит. Когда ему подносят ко рту поливную птицу, старательно дует, обильно пуская слюни, свистулька хрипит и сопит.

— Гляди! — Бориска ловко выхватывает свистульку у брата и, отерев рукавом, пронзительно свистит. Стрельнув глазами в сторону отца, отдает игрушку Ваську и снова утыкает нос в замусоленную Псалтырь, разбирая по буквам: — «Бо-же, суд твои ца-ре-ви да-ждь, и правду тво-ю сыну ца-ре-ву… Суди-ти лю-дем Тво-им в пра-вде, и ни-щим Тво-им в су-де…»

— Да восприимут горы мир людем и холмы правду! — досказывает Михаил наизусть слова семьдесят первого псалма. — Явно хотят опять удоволить Еремея за мой счет! — отвечает он жене, откидываясь к стене и потягиваясь: с утра в седле, объезжал пригородные села, словно бы и устал немного. — Ежели Алексий думает и меня уговорить отказаться от прав на престол владимирский, не имусь по то!

— Да уж! — отвечает Дуня, поджимая губы. (Брат Дмитрий отрекся и теперь выдал дочерь за Дмитрия Московского, а их чем думает удоволить владыка Алексий?) — Не ведаю, ехать ли тебе! — осторожно доканчивает, кося тревожным глазом в сторону мужа.

— Бояре советуют наразно! — отрывисто замечает Михаил.

Овдотья глядит на него молча и значительно. Оба думают.

— Ну не татары все-таки! — отвергает Михаил, хмурясь и встряхивая головой. — Владыка Алексий слово дает!

— Всеволод ездил… а што выездил? — возражает жена. У нее свои заботы, женские: четверо на руках да пятый на подходе, а старшему, Ване, одиннадцатый год всего! Как без мужа, ежели, не дай бог, чего совершат с Михайлой на Москве? А после лонисьнего разоренья как и поверить московитам!

— Владыка Алексий единственный муж на Москве, слову коего можно верить! — говорит Михаил строго, словно бы убеждая самого себя.

— Дак ить он и правит на Москве! Не Митрий же! — взрывается Овдотья.

— Четверо за подол держат, куды я без тя?! — И в голосе звенящем близкие-близкие слезы.

— Не ехать — ратиться придет! — хмуро возражает Михаил. — Земля устала, мор повыел людей. Мне хошь и дай ноне великое княжение владимирское — не возмогу! Не поднять!

— А Ольгерд?

— Что Ольгерд! — пожимает плечами Михаил. — Ему великая Тверь не нужнее, чем князю Дмитрию!

Он опять сидит, опустив голову. Думает.

— Едешь? — с надеждою ошибиться спрашивает жена.

— Еду… — не вдруг и не сразу сумрачно отвечает он.

Дуня плачет.

— Сон нехорош видела ныне! — поясняет она свои слезы, вытирая тафтяным платом глаза. — Выхожу словно, а кровля без кнеса на тереме и покосила на сторону вся… Не к добру!

Она снова промокает глаза платом, вздыхая покорно. Знает: того, что решил Михаил, не переменить.

На княжом дворе возки, кони под седлами, суета и кишение челяди. Князь выходит на крыльцо, прощается, взмывает в седло. Бояре, кто постарше, лезут в возок. Картинно удерживая на туго натянутых поводьях крутошеих коней, попарно выезжают со двора дружинники.

Михаил еще раз, с коня, прощается с княгиней, вышедшей на крыльцо вместе со всеми детьми, целует, подымая к стремени, Сашка, кивает Ивану, который, тоже верхом, провожает отца, машет рукой, улыбается солнечно всей столпившейся на дворе челяди и в опор вылетает за ворота, рассыпая кудри. День жаркий, и князь без шапки. В полях уже косят, и за градскими воротами князя охватывает горячий сухой и полный ветер. Он летит наметом, и косцы, и бабы в полях, остановясь и разогнув спины, сложив руку лодочкой, провожают, любуя взглядом, своего князя, поскакавшего в проклятущую Москву…

Заночевали уже в Дмитрове, выехали чуть свет и ополден подъезжали к московскому Кремнику.

Новые каменные стены, поднявшиеся уже до верхних заборол, издали не показались ему особенно мощными. Каменные костры, недостроенные, еще без верхнего боя, без кровель и прапоров, тоже были неказовиты. Но по мере того как подъезжали ближе и ближе, стена все росла, и вот уже означилась нешуточною. Неприступно и прямо вздымались, ровные ряды белого камня, по которым не полезешь, как по осыпи, и которые не зажжешь никакими кучами хвороста.

«Знатно! — думал Михаил, подъезжая близ и невольно задирая голову. — Знатно!» — думал он с невольною обидою за свою Тверь, лишенную покамест каменных стен, слишком дорогих для его разоренной родины.

Тверского князя встречали. Когда кони протопотали в узкой и гулкой каменной арке ворот, началась долгая церемония. Подъехал Вельяминов на саврасом коне, еще какие-то бояре и клирики. Князя с дружиною отвели в терема. Было богослужение, после — трапеза. Все сотворялось пристойно. Еремея Михаил различил в толпе встречающих. Двоюродный брат затрудненно подъехал к Михаилу, произнес какие-то слова, и по соединению смущения с развязностью во взоре и голосе Константиновича Михаил почуял, что опасения его, пожалуй, небезосновательны…

Но все было очень пристойно! Пристойна встреча. Юный Дмитрий, заносчиво вскидывая голову, тоже встречал, волнуясь заранее, назовет ли его Михаил князем великим и старшим братом, и только выслушав уставную формулу: «Брату моему старейшему, великому князю володимерскому», — улыбнулся широко, с детским довольствием на юношеском, еще не устоявшемся, не отвердевшем лице. Широкий и неуклюжий, с крупными кистями рук, московский князь похож был на рослого меделянского щенка, еще не заматеревшего до взрослой собачьей стати.

Все, однако, было вполне благолепно. И ночлег приготовлен им был достойный, княжеский. И сказано, в каком часу завтра в присутствии митрополита начнется тяжба с князем Еремеем. И все-таки все было не то и не так! Лежа без сна на бумажном ордынском тюфяке, откинувши душное пуховое одеяло, думал Михаил, переживая весь сегодняшний день, думал и не находил ответа.

В дверь поцарапались. Он вскочил, не будя холопа, прошел босиком по ковру. Пугливо засунулась в дверь смуглая мордочка невеликой ростом татарки. Зашептала:

— Князь, князь? Михайло, князь?

Он кивнул:

— Да, я — князь Михайло!

— Сестра твой! Марья, твой сестра, послал! — настойчиво прошептала татарка, поведя испуганными глазами. Холоп (слава богу свой, не москвич) спал на тюфяке на полу, разбросав руки, и храпел вполне правдоподобно.

— Ты князь?! — еще раз вопросила татарка, настойчиво заглядывая в глаза Михаилу.

— Я, я! — нетерпеливо отозвался он.

Татарка оглянулась опять, как мышонок, туда-сюда, достала из-за щеки крохотный кусочек свернутой в трубку бересты, всунула в руку князю и, мгновением насторожив ухо, исчезла за дверью. Михаил подошел к аналою, затеплил от лампады свечу, не без труда развернув слипшийся комок, прочел всего два слова, начертанных, вернее, выдавленных твердым новогородским писалом: «Уезжай скорей». Ни подписи, ничего… Он безотчетно сунул клочок в пламя свечи, береста, душно навоняв, вспыхнула и с легким треском, сворачиваясь, сгорела.

Князь уселся на постель. Потом задул свечу, лег. Бежать было нельзя и некуда. На дворе — стража, ворота Кремника заперты или загорожены, не уйти! Он понял, что это сестра Мария предупреждает его о чем-то, ведомом ей одной и крайне важном. Но уехать, бросив бояр и дружину, даже ежели б ему теперь подали коня и открыли ворота, он не мог. Приходило ждать и верить в судьбу и в слово, данное ему митрополитом. Сестра в конце концов могла и ошибаться, и поверить слухам, без которых исстари не стоит Москва… Все было не то! Но уехать он все одно не мог. Только под утро князь забылся тревожным коротким сном.

Его разбудили раньше колоколов звонкие удары по камню. Начинался трудовой день, и пока его будут судить и неведомо что решат и чем кончат, мастера будут выкладывать камень за камнем, и стена вырастет еще на аршин, еще на ряд камней, ряд, который придется брать с бою, кладя головы и жизни под этой стеной.

69
{"b":"2472","o":1}