ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ты, кажись, Вяхирь? С Никулина городка?

– Не, ошибся ты, Гриня я, Косой!

– Ну, все одно, мужики! Выпить есть?

– Так бы и прошал сразу! – недовольно тянет хозяин баклажки, протягивая ее гостю.

Тот пьет, булькая горлом, опруживая посудину без отрыва. Кончив, глядит ошалело, опять же крутит головой, говорит:

– Анфал, пес, пиво не выставил, грит, ясные головы надобны! А я, коли не выпью – не человек! – шатнувшись, поворачивает на уход.

– Баклагу верни! – кричит ему Косой. Тот небрежно бросает баклажку позадь себя: «На, лови!» – и уходит, не оборачиваясь.

Владелец вина ловит баклажку и сердито сует, пустую, в калиту:

– Спасиба, и то не сказал!

– А ты ведашь, кто ето?

– А, шиш какой, прилипало! Знаю таких!

– А и не шиш! Слыхал, как о прошлом годе Злой Городок грабили?

– Ну!

– Дак ето ихнего-то князька на бою убил? Дак ентот мужик и есь!

– Неуж?

– Точно, он! С саблей не расстаетси, вишь! Заговоренная сабля у ево! Однова тринадцать душ положил, без передыху!

– Ти-и-и-хо! – раздается хриплый рокочущий звук рога.

– Ну! Никак созывают на круг? Пошли! – оба встают, с сомнением глянув на спящего: «Будить?»

– Не! Пуща и отоспится! Всю ночь по стану блукал, в избы лез, бабу ему, вишь, нать! Молодцы едва успокоили! Мужик как мужик, не хуже иных, а как выпьет – беда с им!

Перед воеводской избой море голов. Все в оружии. У кого засапожник, кинжал ли ясский, у кого и сабля. Только рогатин да бердышей нет.

– Ти-и-и-хо! Анфал говорит!

Анфал выходит на крыльцо, ставит руки фертом, осанисто оглядывает площадь. После срывает шапку с головы (он в белой рубахе, подпоясанной ордынскою шелковой фатой на монгольский лад, в распахнутом летнике, в синих портах, в яловых грубых сапогах с загнутыми носами), кидает шапку себе под ноги: «Здравствуйте, казаки! Здравствуйте, атаманы-молодцы!»

– Здрав буди, Анфал! – ревет площадь в ответ, и шапки приветственно летят вверх.

– Зачем созвал? – прорезывается чей-то молодой высокий голос.

– За делом, казаки! – густо отвечает Анфал, – на булгар идем! Хватит по кустам прятаться да рядки разбивать! Отокроем себе путь на Восток, за Камень! К соболям сибирским! К серебру! К землям незнаемым! Пущай и там будет наша вольная земля, наш казачий круг! Не все Орде да ханам, да великому князю в кошель, надо и нам того обилья отведать! Князь Юрий ходил на булгар, чем мы хуже, мужики! Да и за Едигеев погром посчитаться нать!

Площадь слушает, площадь ревет и хохочет. Лупившие недавно один другого два казака – морды у обоих в крови – теперь стоят, обнявшись, хохочут, не хохочут – ржут, когда Анфал показывает, как струсит хан ихнего казачьего напуска.

Сзади, у огорожи, тихий разговор:

– Китайцев, чинов ентих, полупить бы нать! Да и соболя за Камнем богато! А токмо, почто нам для московского князя жар загребать? Ихние воеводы, как Едигей пришел, все обосрались, половину городов отдали враз! Воины!

– Так-то оно так, – раздумчиво отвечает другой, не отводя глаз от Анфала, – а токмо… Помнишь, как было до него? Кто во что горазд! А ныне мы – сила! Будем напереди, будет и наша власть! Уже без воевод, без челяди той.

– Веришь?

– Анфалу – верю!

Оба вливаются в толпу, песчинки или, скорее, капли народного моря. Разбойного моря, вятского! Но Волга уже дрожит от их посвиста, и за малым стало – возникнуть тут вольному казачьему царству, где набольшего выбирают на кругу, и тем же кругом могут отстранить атамана от власти. Устроение, вновь и вновь, в череде столетий, возникавшее на Руси, и в грозные бедовые годы, зачастую спасавшее страну от иноземного ворога, когда центральная власть, по тем ли, иным причинам оказывалась бессильной.

Уже ближе к вечеру, когда Хлынов едва не весь гуляет и пьет, атаманы сидят в воеводской избе, за медленною чарой слушают Анфала, спорят, порой горячась, и бесконечно тыкают пальцами в развернутый лист бересты, где грубо нарисована карта: стечка рек Камы и Волги, где две речные рати, с двух рек, должны встретиться друг с другом и совокупно ударить на булгар. И Анфал рыцарственно уступает началование над главною ратью Митюхе Зверю, некогда главному своему противнику, а теперь – главному помощнику.

Гаснет вечер. Разгораются костры. Звучат домры, звучит песня, и красивы вольно текущие над рекою мужские суровые голоса! Где-то пляшут, где-то визжат бабы, дуром или, скорее, с умыслом забредшие в мужской воинский стан. Бывалые старики только взглядывают на беспокойную, охочую до женских ласк молодежь, держат в руках кто что – достаканы, рога и чары, пьют. В походе на хмельное питье строгий запрет: мало ли наших перерезали татары в сонном подпитии! Со сторон, за огорожами – караулы. Стерегут стан. Не от ворога, какой под Хлыновом ворог! Скорее, чтобы какой переветник не понес татарам скорую весть. Караульные ждут смены, недовольничают, хотя и по куску кабанятины и даже корчага с пивом им принесены. Смотрят, однако, зорко. Обсуждают грядущий поход. За восемь лет к чему-то их приучил Анфал!

И только в дальней глухой избе, где еле посвечивает сквозь оконце, затянутое бычьим пузырем, масляная глиняная плошка, идет иной разговор. Беседуют за питием Михайло Рассохин с Семеном Жадовским, недавним новогородским беглецом.

– Как тамо? – мрачно прошает Рассохин. – Давно я не бывал в Великом!

– Дивно похорошел город! – отвечает Семен. – И пожары его не берут! А черквы камянны строят и строят! И в том кончи, на Великой, и в Пруссах, и в Славне, и в Плотниках. Боле, однако, на Софийской стороне… Кому ты служишь, Михайло? – решась, вопрошает наконец Семен Жадовский.

Рассохин молча разглядывает чару у себя в руках, потом подымает тяжелый взгляд на Семена, выговаривает:

– Великому князю служу! И себе!

Жадовский молчит, думает. Говорит, помедлив:

– В Новгороде Великом вся вятшая господа токмо об Анфале и толкует! Досадуют, цьто не взели тогда! А теперь охочим молодцам новогородчким за Камень и проходу нет! Анфаловы молодцы вси пути переняли!

– Тута его и тронуть нельзя! – возражает Рассохин. – Никоторый и руки не вздынет на Анфала, хоть цьто заплати! Чистый царь!

– И в Великом такоже глаголют! – подтверждает Жадовский.

– Татар надобно упредить, вота цьто! Пущай его встретят на Каме! – говорит Рассохин и замирает, настороженно следя за Жадовским (донесет – не минуешь петли). Но Жадовский не за тем бежал из Нова Города, чтобы якшаться со вшивою рванью да, рискуя головой, ходить в походы на вогуличей[121]. Служба великому князю влечет и его тоже, боле всего.

– И како мыслишь? – решась на предательство, вопрошает он.

– Како мыслю! Казанского князька упредить нать! Мнеста отселе отлучатьце не след, заметят! Тебя и пошлю! Выдюжишь? Вот кошель с серебром, вот и грамота. Поймают – сожги или съешь, не то нам двоим головы не сносить! Сам Анфал пойдет Камою… Ну, не дураки и они! А за караулы я тебя сам выведу. Коня возьмешь моего. В случае – скажешь – украл. И, коли решил, не жди ни дня, ни часу!

Два предателя крепко обнимаются.

– Люблю я тебя, Семен! – говорит Рассохин. – И посылаю – любя. Молить Бога буду, чтоб уцелел! А только… Земля великими князьями стоит, а не ворьем! Анфал умрет, тут в тот же час и Господа Бога забудут! Остановить его надобно сейчас, пока не поздно, покуда не осильнел! Пока он нас самих не остановит! – прибавляет он с нехорошей улыбкой.

Разговор этот остается в тайне, и новогородский беглец под покровом ночи невредимым покидает стан. И потому история идет так, как идет, а не иначе. Ибо историю делают люди, а человек смертен и подвержен случайностям, хотя и мыслит себя иногда бессмертным и неподвластным никоторой беде.

И не надо думать, что правда всегда одна. Правд, к сожалению, много!

* * *

…Насады плывут стройною вереницей по стрежню реки. В лад подымаются и ударяют по воде весла. Насады смолили, волокли волоком, дорогою разбивая татарские станы и рядки, и теперь, скоро, встреча с сотоварищами, идущими Волгою, в охват, а там, совокупными силами – на булгар! Так было задумано. Рассчитана встреча день в день. Татары должны растеряться, разъединить силы. Да так бы и случилось, ежели бы не посольство Семена Жадовского, которому сперва было не поверили даже в татарском стане: как это свой предает своих!

вернуться

121

…н а  в о г у л и ч е й… – народность финского происхождения, в старину проживали в основном в Северо-Западной части, в Пермском крае, позже мигрировали на Восток, к Уралу.

73
{"b":"2480","o":1}