ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Впрочем, тогда ведь было много и тех, кому нравилось убивать именно собственноручно…

Интересно, кстати, употреблял ли «железный Феликс» знаменитый «балтийский коктейль» — любимый напиток чекистов и красных революционных балтийских матросов: ложка кокаина на стакан водки?

Хотя, наверное, вряд ли. Ведь они его обычно перед расстрелами пили, а лично Дзержинский все же никого не расстреливал. Как, собственно, и Сталин, и Берия, и Гитлер. И иже с ними.)

— Знаете, это творчество самих заключенных. Нарисовано, между прочим, сажей. Подручными, так сказать, средствами.

(Чудны дела Твои, Господи! Лучше бы он осиновый кол нарисовал, этот заключенный. И надписал: «На могилу дорогому Феликсу Эдмундовичу от благодарных заключенных». Портрет, между прочим, мастерский. Прямо, хоть в музей!)

— Но вы ему хоть срок-то за это скостили?

Майор в ответ лишь смеется. (Понятно!)

— А почему Вы так уехать-то отсюда хотите? — спрашивает он у меня. — У нас же здесь хорошо!

— Даже слишком. Мне бы где попроще.

Майор опять с готовностью смеется.

— Ну, рад был познакомиться с таким знаменитым человеком!

(И ты туда же!)

— Ну, это я на воле был знаменитым, а здесь все равны.

Майор снова жизнерадостно хохочет. («Чему это он, блядь, все радуется? Гондон. Напился, наверное, чаю с овсяным печеньем перед моим приходом», — злобно думаю я.)

— Хотя, впрочем, у нас тут и до Вас были известные люди, — продолжает между тем кум. — Ковалев, например, тут сидел. Бывший министр юстиции. Тысячу сто с чем-то жалоб, между прочим, написал за время пребывания здесь.

(Да по хую мне твой Ковалев!)

— Ну, грамотный человек, наверное, был, — рассеянно отвечаю я. — Знал, что делал.

— Дурак он был просто! Он жалобы писал на решения, которые сам же и принимал, когда министром юстиции был.

— Знаете, вот если бы Вы сюда попали — не приведи, конечно, Господи, я Вам этого вовсе не желаю!..

Я стучу по столу.

— Спасибо.

— Так вот, если бы Вы сюда попали, у Вас тоже мнение о мно-огом сразу же переменилось бы, уверяю Вас! И те действия, которые Вы ежедневно сейчас совершаете, даже не задумываясь, и которые сейчас кажутся Вам совершенно правильными, естественными и нормальными, показались бы Вам верхом беззакония. Можете уж мне поверить! На слово.

Господин майор некоторое время на меня задумчиво смотрит.

— Возможно!

Потом решительно нажимает кнопку вызова. Почти сразу же в кабинет входит (вернее, вбегает) разводящий и отводит меня вниз, в мою камеру-сборку типа шкафа.

Кабинет кума, кстати, — на шестом этаже. Пришлось мне бедному, голодному, несчастному, измученному водой из-под крана, больному человеку… (А чем я, собственно, болен?.. Чем-чем! Душа у меня болит! Больному!.. Душевнобольному, что ли? Так и говори!.. Отстань!)

Так вот, бедному… а!.. это уже было… голодному, больному человеку туда тащиться! Можете себе представить? Сколько сил и здоровья мне это стоило? Пока кум пил чай с овсяным печеньем? (Тьфу, черт! И далось мне это печенье!) Ну, разве, скажите, это не издевательство?!

А вот сам хозяин, между прочим, и тот соизволил ко мне спуститься. Лично. Вот так. Наверное, все-таки он вчера искренне ко мне приходил. Просто по доброте душевной. Без всякой задней мысли.

Приятно все же в этом убедиться. Что вот есть еще, оказывается, на свете добрые люди. Без всяких задних мыслей. («А что там у него, интересно, с передними?» — неожиданно мелькает у меня в голове шаловливая мыслишка. Но я ее решительно гоню.) Начальники тюрем. Ах!..

Впрочем, ни в коем случае нельзя расслабляться! Не следует забывать, где я.

Здесь нужно, чтоб душа была тверда.

Здесь страх не должен подавать советов.

Короче, «надо быть всегда наготове». Вот только чего? Наготове чего? Очередных пиздецов? Хотя, конечно, и приятно убедиться, что классики в моем случае так единодушны. Значит, я на верном пути.

Куда? В ад? В дантовский? А где тогда, блядь, Вергилий? Без него же я там ни за грош пропаду!! Сгину, как таракан. И где же?.. Эй-эй!

Хватит!.. А то, как бы еще ненароком и дантовский дух сюда не вызвать. В придачу к шекспировскому. (Где он, кстати? Давненько уж что-то не объявлялся.)

Тогда они уж точно вдвоем меня с ума сведут.

Все! Спать. Хватит. Спокойной ночи… малыши.

9 июня, понедельник (десятый день голодовки)

С утра по твоей просьбе приходил адвокат и целый час уговаривал меня прервать голодовку. Рассказывал, как ты переживаешь, волнуешься, плачешь и прочее.

Э-хе-хе… Не следовало бы мне все-таки жениться… Не на тебе конкретно, а вообще. Как, блядь, скажите на милость, можно совершать подвиги, имея на руках жену и детей? Это все равно, что пытаться плыть с двухпудовой гирей на шее.

Какая-то неразрешимая дилемма. Что делать, если твои собственные принципы чести, достоинства и справедливости вступают в противоречие с семейным долгом?

Как быть с влеченьями и снами?
Что делать? Следовать ли им?
К высокому, прекрасному стремиться
Житейские дела мешают нам.

В сущности, я тебя прекрасно понимаю. Ты женщина, и ты сейчас стараешься спасти семью, спасти меня. Ты действуешь по-своему правильно и убеждать тебя, отговаривать бесполезно. Ты права.

Женщина и не создана для подвигов. Она хранитель очага, гнезда, семейного уюта. Вот ты и пытаешься сейчас, по мере своих слабых женских сил, его спасти, это самое гнездо.

Но в результате ведь ты фактически заставляешь меня поступать так, как поступила бы сама! Но я-то не ты!!

Вероятно, любовь, семья стали занимать слишком уж много места в нашей жизни. Да, конечно, это очень важно, но это все-таки еще не вся жизнь. Жизнь этим не исчерпывается. Если любовь начинает занимать в жизни слишком много места, значит, ни для чего другого места там уже не остается. Ни для чести, ни для долга, ни для достоинства. Все легко приносится в жертву любви. Семьи и детей. Вот и приходится

Терпеть,
Чего терпеть без подлости не можно.
(Карамзин)

Э-хе-хе… В общем, не получилось из меня Геракла. Чего уж там.

На первом же подвиге (блистательная победа в битве за одеяло), все сразу и закончилось.

Согласился я, короче, на прекращение. Единственное, что выторговал — это, что хоть завтра, а не сегодня. Когда со следователем поговорю. Да и то, после долгих и унизительных препирательств. («Да меня супруга Ваша на куски разорвет! Как я ей об этом скажу?!»)

Возвратился в камеру, лег на шконку. Настроение, хоть вешайся.

Как в выгребной яме искупался. Даже в начале голодовки такого не было. Чувствую, что я что-то безвозвратно потерял, какую-то часть себя. Причем, возможно, лучшую. Лучше бы я умер. (Да, блядь, умрешь тут!)

В общем, не пустят меня теперь, похоже, по твоей милости в седьмой круг. Буду у врат Ада, среди ничтожных вечно мучиться. Среди тех, «… кто от великой доли отрекся в малодушии своем». Кого «… не возьмут ни Бог, ни супостаты Божьей воли».

Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина.

Да-а, хорошенькая перспектива!!.. Воистину

Эта жизнь настолько нестерпима,
Что все другое было б легче.

Впрочем, к чему теперь все эти красивости? Все эти «ненужные рыданья и жалкий лепет оправданья»? Поздно! «Судьбы свершился приговор»!

Я увидел лик Горгоны. Теперь мой удел — вечно блуждать во мраке.

57
{"b":"248211","o":1}