ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

На следующий день в гавань вошла «Королевская гончая», и я снова встретился с Саймоном. Услышав подробный отчет о моих похождениях — а я специально испросил у Дрейка разрешение рассказать ему о них, — он молча сел на койку и затрясся от внутреннего хохота, поклявшись, что в жизни не слышал ничего подобного. Особенно его смешил мой вид со вновь обретенной рапирой, и весь этот день он то и дело бросал на меня изумленные взгляды» пока я наконец не поинтересовался, не стал ли я прозрачным и не обнаружил ли он внутри меня что-нибудь такое, чего бы не было у остальных людей.

— Ничего подобного у тебя внутри нет, — сказал он, — но твои подвиги могут заставить и крошку смеяться.

— Они способны даже на большее, — возразил я.

— Например?

— Они вынудили одного угрюмого старого морского пса по имени Саймон Гризейл потрясти своими боками.

— Верно, приятель, верно! Я не смеялся так с тех пор, как… но об этом в другой раз, — добавил он со внезапно помрачневшим лицом, и я понял, что за его странными манерами и необщительностью кроется какая-то тайна и что Саймон в свое время был совсем другим человеком; как показали дальнейшие события, я был недалек от истины.

Флотилия простояла в Плимуте целую неделю, оснащаясь и готовясь к выходу в море, и я редко видел сэра Фрэнсиса Дрейка, поскольку меня определили на борт «Морской феи»— прочного и хорошо экипированного барка в полтораста тонн водоизмещением, с шестью орудиями и командой в пятьсот человек, не считая благородных джентльменов, отправлявшихся в плавание в расчете на воинское счастье, — и ничто так не обрадовало Саймона, как мое предложение присоединиться к нам под видом моего слуги; по его словам, ему до смерти надоело играть роль шпиона и подсадной утки, и он мечтал об очередной схватке с «желтокожими», как он называл испанцев.

Хотя у меня не было никаких обязанностей на борту, так как я числился одним из охотников за удачей, авантюристов и любителей приключений, купивших себе право на участие в экспедиции сэра Фрэнсиса, но у меня хватало забот, поскольку надо было приобрести снаряжение и экипировку, в чем мне немалую помощь оказал Саймон. Вскоре я уже, на зависть многим, красовался в блестящем стальном шлеме, такой же кирасе, надетой поверх темно-красного колета превосходного покроя, стянутого желтым шелковым шнуром на груди, тогда как нижняя часть моего тела укрывалась в матросских сапогах, специально выбранных для меня Саймоном, шелковых рейтузах и прочных бриждах до колен; такое убранство, включая мою добрую шпагу, пистолет и кинжал из лучших, которые можно было приобрести на деньги Билла Гоблинса, придавало мне столь же бравый и элегантный вид, как и у любого из солдат нашей флотилии. Тем не менее, чтобы приобрести навыки в морском деле, я сбросил с себя все это пышное оперение и включился в работу вместе с судовой командой, таская на себе бочонки с порохом и солониной и распевая с матросами веселые куплеты.

Что касается Саймона, то он был здесь, там и повсюду, принимаясь за любую работу, подставляя свою жилистую спину везде, где это было нужнее всего, и хмуро улыбаясь, когда нестройный хор горланил что есть мочи:

Бездна моря глубока,

путь-дорога далека,

потому и жизнь матроса

очень, братцы, нелегка!

Эй, дружней, не ленись,

веселее навались, —

по морям и океанам

наши судьбы разбрелись!

По вечерам мы садились вдвоем и курили табак, так как я очень пристрастился к трубке, и немало удивительных историй о галеонах и кораблях с сокровищами, о диких людях и еще более диких зверях порассказал он мне под монотонный скрип рангоута и плеск воды за бортом.

Через неделю наконец все было готово, и мы вышли в море, направляясь в Портсмут, где ожидали нас часть нашей флотилии, а также многие недостающие члены экипажей судов, и среди них капитан «Морской феи». Команда наша неплохо повеселилась на берегу, оставив о себе память как в кошельках лавочников и трактирщиков, так и на физиономиях местных задир и забияк; я же приложил все старания, чтобы оставаться на судне и не высовываться, потому что достаточно уже насмотрелся на этот город, причем под довольно своеобразным углом зрения.

За день до отплытия на борт явился капитан Свэн — низенький суетливый ворчун с красным лицом и громким голосом; у него была нелепая привычка каждое предложение начинать словами «Фигли-мигли»— самая необычная манера разговаривать из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться. Что означали эти слова, я не знал, ибо они не служили для него ни ругательством, ни проклятиями, а смысл их оставался для меня загадкой. Благодаря такой забавной особенности его все за глаза звали то «старый Фигли», то «старый Мигли», а порой просто «старый Фигли-Мигли», из-за чего и произошла нелепая история, имевшая в дальнейшем более серьезные последствия, чем я мог предполагать.

Я не слышал, чтобы капитана называли иначе, чем «старый Фигли», а раз или два его при мне окрестили «старым Фигли-Мигли»; естественно, я ни секунды не сомневался в том, что это его настоящее имя, хоть оно мне сразу показалось странным даже для англичанина. Поэтому, когда он прибыл на борт, я счел необходимым представиться ему и, вежливо поклонившись, обратился к почтенному мореходу как к капитану Фигли. В ответ он пришел в неописуемую ярость.

— Фигли-мигли, сэр! — разорялся он. — Неужели я должен терпеть насмешки на борту собственного судна? Вы арестованы, сударь! Отправляйтесь в трюм, и немедленно! Вы слышите меня?

— Прошу прощения, сэр, — смутился я, — но я ошибся непреднамеренно, поскольку не знал, что ваше имя Мигли…

— Мигли… — старик едва не лишился дара речи. — Фигли-мигли, разрази вас гром, сэр! Заковать в цепи этого наглого шутника! — обратился он к команде, которая с трудом удерживалась от хохота. — Я научу вас, как обзывать капитана Свэна с «Морской феи», сударь!

Видя, что он слишком раздражен, чтобы выслушивать разумные доводы, я улизнул в трюм и сидел там, пока не утихла буря; но и впоследствии, хоть он и сам хохотал над этим случаем за бокалом вина, он сохранил ко мне неприязнь, и когда пришло время… впрочем, я забегаю вперед, а это недопустимо, поскольку мое повествование должно идти последовательно и, как говорят моряки, строго придерживаться проложенного курса.

Команда «Морской феи» в основном состояла из неплохих парней, немного, правда, грубоватых и бесцеремонных, и я чрезвычайно обрадовался, увидев мастера Роджерса, поднявшегося к нам на палубу в день нашего отплытия, и узнав, что он ушел с «Золотого дракона», поскольку, как он объяснил мне впоследствии, не мог выносить высокомерия и дурного нрава Неда Солткомба, чья шея все еще не пришла в норму после моего захвата.

На следующий день мы снова вернулись в Плимут, и четырнадцатого сентября тысяча пятьсот восемьдесят пятого года наша флотилия в полной готовности, насчитывая в своем составе двадцать пять судов, больших и малых, подняла якоря и под восторженные крики и приветствия, под грохот орудийного салюта и звуки многочисленных труб и рожков, с развевающимися флагами и гордо натянутыми парусами вышла из гавани в открытое море.

В экспедиции участвовали всего четыре корабля королевского военного флота, остальные суда принадлежали частным компаниям и отдельным лицам, которые надеялись приобрести воинскую славу и новое богатство во время нашего путешествия. В состав флотилии входили три больших трехмачтовых корабля: «Лев», «Удача королевы Елизаветы» (флагман) и «Королевская гончая»; среди двухмачтовых были «Морская фея», «Ястреб», «Радуга» и многие другие, на борту которых находилась доблестная компания из трех тысяч верных и надежных бойцов во главе с адмиралом сэром Фрэнсисом Дрейком, знаменитым навигатором Мартином Фробишером и капитаном Фрэнсисом Ноллисом в качестве вице-адмирала. Капитан Томас Фаннер командовал флагманским судном, а генерал Кристофер Карлайл исполнял обязанности главного воинского начальника.

Глядя на величественное и красочное зрелище нашей эскадры, я чувствовал, даже будучи шотландцем, как сердце у меня в груди сжимается от восторга и гордости, и старался представить себе, что сказал бы свирепый старый морской волк Эндрю Вуд при виде такой флотилии; вспоминая слова адмирала об испанских галеонах и кораблях-сокровищницах, я вновь повторил про себя: «Аминь!»— и, следуя морскому обычаю, засвистал, призывая свежий попутный ветер и благоприятную погоду.

32
{"b":"2487","o":1}