ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ну вот, с вами мы закончили, – поддерживая сильной рукой мою спину, она помогла мне сесть, ее тело так близко к моему, как было бы при соитии. Я взял ее за руку чуть выше локтя, мое запястье прижалось к ее груди. За ней маячил рентгеновский аппарат на высокой оси, по полу тянулись тяжелые кабели. Шаркая прочь по коридору, я все еще ощущал на разных частях тела давление ее сильных ладоней.

Утомленный передвижением на костылях, я задержался у входа в женскую травматологическую палату, облокотившись о тонкую стену коридора. Старшая медсестра что-то выговаривала темнокожей санитарке. Пациентки лежали в кроватях, утомленно их слушая. Ноги двух из них были приподняты на подвесках, словно эти дамы пришли из фантазий обезумевшего гимнаста. Одним из моих первых поручений было принести образец мочи пожилой женщины из этой палаты, которую сбил ребенок, ехавший на велосипеде. Ей ампутировали правую ногу, и теперь она коротала время, заматывая вокруг маленькой культи шелковый шарф, она снова и снова завязывала и развязывала его, словно бесконечно упаковывала посылку. Днем эта дряхлая старушенция была гордостью обслуживающего персонала, но ночью, когда не было посетителей, ее унижали две медсестры, которые в ординаторской что-то вязали на спицах, бессердечно игнорируя ее просьбы подать ей судно.

Старшая медсестра высказала все свои претензии и развернулась на каблуках. Из двери палаты, предназначенной для «друзей больницы» – членов обслуживающего персонала, врачей и их семей, – вышли молодая женщина в домашнем халате и врач в белом. Я часто видел этого мужчину прежде, всегда с обнаженной грудью под белым халатом, он ходил туда-сюда по поручениям, не более достойным, чем мои. Я предполагал, что он студент-выпускник, специализирующийся в этом госпитале аэропорта по травматологической хирургии. Его сильная рука держала портфель, набитый фотографиями. Глядя на его изрытые оспинками челюсти, чавкающие жвачкой, я внезапно сообразил, что он ходит по палатам, охотясь за непристойными фотографиями, порнографическими рентгеновскими снимками и неблагополучными анализами мочи. На его голой груди болтался медный медальон на черном шелковом шнурке, но что его отличало, так это шрамы на лбу и вокруг рта – отметины какого-то ужасающего акта насилия. Я предположил, что он был одним из честолюбивых молодых терапевтов – оппортунистов с модным хулиганским имиджем, настроенных открыто враждебно к своим пациентам. Мое недолгое пребывание в больнице уже убедило меня, что медицинская профессия открывает двери для любого, кто лелеет неприязнь к человеческой породе.

Он оглядел меня с ног до головы, с нескрываемым интересом впитывая каждую деталь моих травм, но меня больше занимала женщина, которая приближалась ко мне, опираясь на трость. Очевидно, эта подпорка была не более чем жеманством, пластическим приемом, который позволял ей прикрывать приподнятым плечом лицо и прятать синяк, которым была отмечена ее правая челюсть. В последний раз я видел ее, когда она сидела в карете скорой помощи возле тела своего мужа, глядя на меня со спокойной ненавистью.

– Доктор Ремингтон?.. – я не задумываясь назвал ее имя.

Она подошла ко мне, перехватив трость, словно готовясь треснуть меня ею по лицу. Своеобразным движением шеи она повернула лицо, непроизвольно обрушивая на меня свою травму. Дойдя до двери, она приостановилась, ожидая, когда я сойду с ее пути, Я взглянул на шрам на ее лице – трехдюймовый след от невидимого зиппера – пробежавший от правого глаза к уголку рта. Сочетаясь с другими черточками лица, эта новая линия создавала образ линий ладони чувствительной и неуловимой руки. Читая воображаемую биографию, начертанную на этой коже, я представил себе, как она, роскошная, но переутомленная студентка-медик, получив диплом врача, вырывается из затянувшегося юношества в период неопределенных сексуальных отношений, счастливо увенчавшихся глубоким эмоциональным и сексуальным союзом с мужем-инженером, и каждый обшаривает тело другого, словно Робинзон, ищущий, что бы забрать со своего корабля. И вот уже на коже, собранной в частокол зарубок на нижней губе, лежит печать вдовства, отчаянное предчувствие, что она уже никогда не найдет себе другого любовника. Я не мог не заметить ее сильное тело под лиловым халатом, ее грудную клетку, частично скрытую чехлом белого пластыря, идущего от плеча к противоположной подмышке, напоминая классический бальный наряд Голливуда.

Решив игнорировать меня, она жестко пpoшла по коридору, неся, как знамя, ярость и раны.

В последние дни, проведенные в больнице я не видел доктора Елену Ремингтон, но постоянно думал о катастрофе, которая нас свела. Между мной и этой осиротевшей молодой женщиной возникло мощное поле эротизма – словно я неосознанно хотел воссоздать ее мертвого мужа в ее влагалище. Войдя в ее лоно среди металлических кабинок и белых кабелей рентгеновского отделения, я мог бы каким-то образом воскресить ее мужа из мертвых, сочетая ее левую подмышку с хромированной подставкой рентгеновского аппарата.

Я слушал, как в ординаторской спорят медсестры. Ко мне пришла Кэтрин. Она мылила руку туалетным мылом, которое лежало на влажном блюдце в моей тумбочке, и мастурбировала меня; взгляд ее бледных глаз был устремлен сквозь уставленное цветами окно, а левая рука сжимала сигарету, источавшую незнакомый мне аромат. Предупреждая мою просьбу, она заговорила о катастрофе и о полицейском расследовании. Она рассказывала о повреждениях, нанесенных машине с увлеченностью вуайериста, почти изводя меня живописными описаниями смятой радиаторной решетки и крови, разбрызганной по капоту.

– Тебе стоило сходить на похороны, – сказал я.

– Мне и самой хотелось, – тут же ответила она. – Но они очень быстро его похоронили, не следовало, наверное, так торопиться. Я не была готова.

– Ремингтон был готов.

– Думаю, был.

– А как его жена? – спросил я. – Эта женщина, врач. Ты виделась с ней?

– Нет, я не смогла. Я чувствую, что мы слишком близки.

Кэтрин уже видела меня в новом свете. Уважала ли она меня за то, что я убил кого-то едва ли не единственным способом, которым сегодня один человек может легально отнять жизнь у другого? А может быть, даже завидовала? В координатах автокатастрофы направление смерти определяется векторами скорости, неистовства и агрессии. Соответствовала ли Кэтрин тем образам, которые угадывались – словно были отпечатаны на фотопленке или запечатлены в кадрах из теленовостей, – в темных синяках на моем теле и в реальных очертаниях рулевого колеса? На моем левом колене шрамы над сломанной чашечкой в точности повторяли выступающие выключатели дворников и габаритных огней. Когда я был уже близок к оргазму, она начинала мылить руку каждые десять секунд, забывая о сигарете и концентрируя внимание на этом отверстии моего тела, как медсестры, ухаживавшие за мной в первые часы после аварии. Когда семя брызгало в ладонь Кэтрин, она крепко сжимала пенис, словно эти первые после катастрофы оргазмы знаменовали собой уникальные события. Ее восхищенный взгляд напоминал мне об итальянской гувернантке, нанятой миланским финансистом, с которым мы однажды четом отдыхали в Сестри-Леванте. Эта чопорная холостячка отдавала себя всю половому органу двухлетнего мальчика, за которым она ухаживала: она постоянно целовала его маленький пенис, посасывала головку, чтобы та набухла, и после этого показывала ее с огромной гордостью.

Я удовлетворенно кивнул. Моя рука лежала на ее бедре под юбкой. Ее очаровательно-неразборчивое воображение, годами сидевшее на диете авиакатастроф и военных кинохроник, насилия, проецируемого в темных кинозалах, немедленно уловило связь между моей аварией и кошмарной фатальностью мира, воспринимаемой ею как часть сексуальных утех. Я ласкал мягкую окружность ее бедра сквозь дырку в колготках, потом скользнул указательным пальцем по шапочке светлых лобковых волос, которые, как огоньки пламени, завивались над уголком губ. Казалось, ее лоно оформлял эксцентричный галантерейщик.

8
{"b":"2489","o":1}