ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она утерла глаза.

— Такой чудесный у меня сынишка. Самой не верится. Доктор, заставьте свекровь вернуть его мне. Сама-то она ни за что не согласится доверить мне своего внука… Ну вот, Себастьяна стали все чаще подбирать на улицах в полусознательном состоянии; он корчился в судорогах, и на губах у него выступала пена. Я поняла: эпилепсия. Когда я переставала нянчиться с ним, он бил меня. Приставал с расспросами: как у меня все происходит с любовниками… Орал так, что стены дрожали, и бил себя кулаками в грудь: «Вот как ты со мной, подлюга, да понимаешь ли ты, кто я! Меня три раза отмечали в приказах, я награжден медалью за отвагу, которую мне вручили французские власти, — это же награда из наград. А ты, дрянь паршивая!» Невыносимо! И я ушла от него. Он разыскал меня. Свекровь подучила его требовать развода.

— А кому суд доверил воспитание малыша?

Сюзи замешкалась с ответом. Видимо, ей стоило огромных усилий произнести:

— Ему.

— Несмотря на его состояние?! Да, мадам Ван Вельде, видимо, вы оставили достаточно улик против себя!

— Вы знаете, это сильнее меня. Я не могу без этого.

Она закусила нижнюю губу, такую пухлую и красную, что, казалось, из нее вот-вот брызнет кровь.

— Выслушайте меня, мадам Ван Вельде. Прежде всего выясним, чего вы хотите. Поскольку вы в разводе, главное — уже позади. Я вам советую окончательно расстаться с мужем, оставить ребенка у свекрови и уехать в Гёл.

— Нет и нет! — Она задумалась на миг. — Я не могу оставить Эрика свекрови. Она сделает из внука то же, что сделала из сына. Она его и испортила. Я вернулась к нему из-за Эрика. А что касается суда… они ведь все мужчины — судьи-то, и вы прекрасно знаете, доктор, что в таких делах они всегда примут сторону мужчины. Им трудно понять женщину, поэтому ребенка присудили ему. Но какой же из него воспитатель? Он абсолютно к этому не способен, так же, как и его мать!

Сюзи переигрывала, сгущая краски, рассчитывая таким образом растрогать и вызвать участие: «Вернулась из-за Эрика… Ведь судьи — мужчины… Воспитание ребенка…»

— В общем, — сказала она уже более спокойно, — я не могу, доктор. Я и сама хотела уехать. Мне предлагали место в Виль-Эвраре — округ Сены и Уазы, во Франции. И я поступила бы правильно, если б согласилась. Но он убьет себя. Можете ли вы быть уверены, что все не начнется сначала? И если вы убедите меня, что он просто актер, жалкий паяц, что его промах — не случайность и он делал все рассчитанно, не теряя головы, тогда я уеду. Но не в Гёл. Я уеду во Францию.

Эгпарс вздохнул. Она положила его на обе лопатки, Сюзи Ван Вельде… Хорошая хозяйка, хорошая медсестра и, вероятно, хорошая мать… Но просто, когда она видела мужчину, — она становилась невменяемой, а уйти от своего полоумного мужа тоже не могла.

— Я должна идти на службу, — прошептала она.

— Да. Скажите, пожалуйста, сестре нашего очаровательного земледельца, что в первых числах января я выпишу его. Она будет рада.

— Представляю, как взовьются барышни из Доброго пастыря, — сказал Оливье.

— До свиданья, мосье.

Она постояла в нерешительности.

— Спасибо за все, мосье.

И порывисто добавила:

— Мы не стоим и сотой доли ваших забот, ни он, ни я!

Все-таки она не преминула повихлять задом, когда выходила.

Мужчины тяжко вздохнули. Было тепло. Даже душно, везде, во всей больнице. В кабинете стоял густой запах дешевых цветочных духов, тошнотворный запах жасмина.

— Какое несчастье! — вырвалось у Робера. — Прежде, когда я слышал песню Дамья Цепь, я от души веселился. — И он пропел, немного фальшивя: — Це-епь. Да, теперь я не стал бы смеяться.

— Ты прав, — сказал Оливье. — Но имей в виду, что, как только твоя Сюзи придет к себе в отделение, она тут же позвонит Фреду.

Эгпарс, заложив руки за спину, расхаживал по комнате.

— Это гораздо хуже, чем вы думаете, мосье Друэн, гораздо хуже.

Он комично сморщил нос, чихнул несколько раз подряд, из-за жасмина и продолжал:

— Что вы знаете об этих двух? Только то, что они сами о себе говорят. В действительности они оба в плену у болезни И этот плен им сладостен! Эпилептик и медичка Старый дуэт палача и жертвы, судьи и подсудимого, преследователя и преследуемого. Извечная таинственная нерасторжимость. Они добавят кое-какие мизансцены и примутся сызнова прогонять весь спектакль, прокручивать ленту их жизни: «Детям до шестнадцати лет воспрещается!» Так они думают. Но я, во всяком случае, знаю то, чего не знают они. Например, что Себастьяна надолго не хватит. Вы видели его сейчас — он капитулировал, морально капитулировал; уж верьте мне, для него это свидание явилось полным поражением, а при таком, как у него, сердце даю почти стопроцентную гарантию, что душа его вскоре отлетит. Сюзи будет оплакивать свою утрату и убиваться по поводу гибели своего отвергнутого обществом героя больше, чем самая добродетельная супруга.

— Вы имеете в виду последствия отравления?

— Нет. Ван Вельде — эпилептик-алкоголик с полу-бредовыми идеями, которые вертятся вокруг нации, родины, чести знамени. Он не воспользовался пистолетом, потому что пистолет — не игрушка и потому что — «это свято», выражаясь словами Сюзи. С ним он воевал и благодаря ему прославился. Пистолет — это что-то высшее по отношению к человеку. Как сверхчеловек. Пистолет — это все, что осталось от его мужественности! Мысль о самоубийстве захватила его врасплох — именно врасплох — в начале кризиса delirium tremens[13], когда он вернулся из пресловутой Счастливой звезды. Между прочим, мосье Дю Руа…

— Да, мосье?

— Не попробовать ли нам электрошок?

— Не знаю, мосье. С его-то сердцем.

— Рискованно, конечно, но лучшего лечения для него не придумаешь. Я гораздо больше опасаюсь последствий депрессии, чем инфаркта. Ему необходимо избавиться от подавленности. Потому что, если он сам нам не поможет и будет продолжать стенать каждый раз, как увидит свою Сюзи, его песенка спета. И, стало быть, — положимся на бога.

— А сердце? — повторил Оливье.

Эгпарс махнул рукой: э, была не была. В его практике всякое случалось.

— Нет же ничего другого, — сказал он. — И потом, знаете, в человеке вдруг обнаруживаются такие силы… Слушайте, Дю Руа, вы бы показали Португальца мосье Друэну. Ему будет интересно. Сегодня уже поздно, а завтра непременно покажите. Покойной ночи, мосье.

Они смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду.

— Оливье, не мог бы ты найти мне фотокарточку Ван Вельде, — попросил Робер.

— Любопытно, почему тебя так занимает этот недоносок? Дело, наверное, в войне, пистолете и медали за доблесть?

— Да, — сказал Робер.

Он хмурил лоб, не в силах отделаться от надоевших мыслей.

— Я тебе все объясню как-нибудь потом. Когда сам буду уверен. Понимаешь, я ведь его уже видел, этого твоего типа… Я знаю его… Не могу сейчас вспомнить, где и когда видел, но — видел. И, по-моему, — если только верно то, что мне смутно припоминается, если действительно все подтвердится, — с его именем связано нечто ужасное.

— Ну уж и ужасное, не преувеличивай.

— Ничуть не преувеличиваю. В том, о чем я говорю, нет ничего театрального. С ним действительно связано нечто непостижимое, чудовищное, между прочим, касающееся всех нас.

— Кого нас?

— Нас, людей, — сказал Робер Друэн, зажигая сигарету левой рукой.

Глава VII

Недалеко от дома, где жили врачи, примерно метрах в ста, Робер увидел отгороженный участок, куда выводили гулять больных, когда выдавался погожий день. Территория больницы, засаженная деревьями, на которых сейчас лежали шапки снега, напоминала школьный двор: тут тоже были и свои «учебные помещения», и свои внутренние дворики, где гуляли больные под наблюдением санитаров. Группками собирались только облаченные в белые халаты. А те, в сиреневом, ходили по двору каждый сам по себе, их маршруты скрещивались, но они не задерживались при встрече, а бежали дальше, они сновали во всех направлениях, обгоняя друг друга и стараясь не задеть один другого. То, что движутся они как-то необычно, не сразу бросалось в глаза, но спустя некоторое время вы начинали замечать это, и это производило удручающее впечатление. Кто-то что-то выкрикивал, прижав руку к груди, словно выступал на многолюдном митинге. Кто-то в десяти метрах от него размахивал руками, и казалось, что его жесты имеют какое-то отношение к словам ораторствующего. Кто прыгал, подражая кенгуру: прыгнет раз двенадцать подряд, передохнет и потом начинает все сначала. Этот без остановки раскачивал левой рукой правую — получался маятник. Другой, взобравшись на спинку скамейки, держал равновесие. И каждое движение — его ритм, скорость, направление — было абсолютно неповторимым, и исполнители, по крайней мере большинство из них, будто и не видели друг друга. Временами ритм замедлялся, наступала минута покоя, но потом — «оратор» опять неистовствовал, «кенгуру» высоко подпрыгивал, а «маятник» раскачивал левой рукой правую.

вернуться

13

Белая горячка (лат.).

50
{"b":"250288","o":1}