ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Знать меня — значит бояться меня! Слабеешь ты — моя крепчает сила! Меня победа ждет, тебя — могила!

Джеремия чувствовал, что почва ускользает у него из-под ног. Даже теперь, когда у Джеремии больше не было чар, ворон все равно не отпускал его, высасывал его энергию. Пытаясь побороть страх, Джеремия проклинал себя за то, что недооценил силу чертовой птицы.

Мягкие пальцы легко коснулись его правой ладони. Сквозь ужас и боль он различил голос Каллистры:

— Мужайся, Джеремия! Ты одолеешь его! Он больше не может одновременно удерживать нас и сражаться с тобой! Ты не должен сдаваться!

— Одна голова хорошо, а две лучше, — с другой стороны шепнул ему на ухо Арос. — А три еще лучше. Мы с тобой. Распоряжайся нами, и мы отдадим тебе свои силы.

— Одна, две, три — по мне хоть тридцать три! — продолжал бравировать ворон. Однако он уже не смеялся.

Страх улегся, а с ним спало и напряжение. Арос и Каллистра, видя его — пусть и неполный еще — успех, положились на него.

Джеремия снова атаковал реальность ворона. Но теперь он избрал целью самого ворона, решив проверить его на прочность.

«Сколько еще сил сохранилось у этой крылатой падали?»

Ворон встретил его атаку громким карканьем. На какой-то миг — не больше — он вдруг начал испускать призрачное мерцание. Но потом все кончилось. В смехе ворона снова послышались издевательские нотки. Атака захлебнулась.

Тяжело дыша, Тодтманн покачал головой. Мысли его путались; не помогала даже поддержка его спутников. В глубине души вновь зашевелился страх, угрожая в очередной раз подчинить его. На что он надеялся? Как победить того, кого победить нельзя?

— Крепись, он уже не тот, — прошептал Арос, в голосе его звучала уверенность. — Он не пошел в контратаку.

Как же он сам не обратил на это внимания? Несмотря на срыв, который пережил Джеремия, ворон не спешил закрепить свое преимущество. Сострадание не входило в число его достоинств; отсутствие с его стороны активного противодействия могло означать только одно — силы птицы на исходе.

Вопрос теперь стоял так: кто из них двоих сломается первым?

Джеремия встал, его спутники последовали его примеру. Он почти физически ощущал, как они концентрируют волю, стараясь поддержать его. Однако страх, что они, подобно эльфу, ставшему впоследствии Отто, не рассчитают силы и утратят идентичность — перестанут быть узнаваемыми, — не позволял Джеремии особенно давить на них и требовать от них невозможного.

Должно быть, они догадались об истинной причине его нерешительности; по крайней мере Каллистра пожала его ладонь и прошептала:

— Джеремия, делай все, что считаешь нужным, иначе мы все погибли.

— Выдерни этой вороне все перья, — поддержал ее Арос.

Джеремия устремил взгляд в небо. Ворон по-прежнему кружил над ними, но уже не так высоко, как прежде. Казалось, ему все труднее работать крыльями, к тому же он заметно уменьшился, почти до своего нормального размера.

— Ты ничтожество! — крикнул Джеремия. — Дурной сон! Тобой только детей путать! У тебя даже нет плоти!

Каждая его реплика была очередной атакой на ворона. Черная птица пыталась отбиваться, но уже не предпринимала попыток перейти в наступление. Джеремия стоял на своем — он снова подчинил городской пейзаж своей воле. Пожар прекратился, тени отступили и больше не появлялись. Джеремия не верил своим глазам.

«Неужели моя взяла?»

Джеремия, король Серых, сделал несколько шагов вперед, его спутники неотступно следовали за ним. Ворон шарахнулся назад.

— Я живу! — не сдавался он. — Я наконец познал сладкую тайну жизни!

Джеремия покачал головой:

— Ты заблуждался все это время — с самого начала. Вся твоя жизнь — всего лишь кошмарный сон.

— Я заглянул в реальный мир, я прикоснулся к нему!

«Говорят, правда глаза колет. Посмотрим».

— Ты построил свою реальность вокруг меня и моих страхов, но это чары позволяли тебе существовать за счет меня. Теперь, когда чар у меня больше нет, ты больше не в состоянии паразитировать за мой счет. Единственный, у кого ты еще можешь черпать силы, — это ты сам, потому что чары теперь часть тебя.

— Быть иль не быть — в том больше нет вопроса! — Ворон с трудом сдерживал ярость. — Я буду, ты — нет!

Мир превратился в истинный кошмар.

Дома дрожали как ртуть; улицы вспучило, затем они начали проваливаться. По небу разлился кровавый рассвет, который сменило пурпурное марево, и наконец оно стало ярко-желтым. Рухнули фонарные столбы, едва не задев Джеремию и его спутников. Джеремия посмотрел под ноги и увидел свое тело — дрожащее, угловатое; на мгновение ему даже показалось, что он не в состоянии управлять им. Рядом с ним Арос и Каллистра отчаянно боролись, чтобы сохранить устойчивость формы. Фигуры их нелепо вытянулись, Джеремия понял, что им приходится совсем туго. Возможно, потому, что одновременно они старались поддержать и его.

Это последнее соображение заставило его стряхнуть с себя оцепенение. Всему виной был ворон, который предпринял последнюю отчаянную атаку. Джеремия почувствовал, что к нему возвращается самообладание. Он верил, что теперь им недолго ждать. Что развязка близка. Надо было только как следует измотать ворона.

Джеремия не давал ворону ни секунды покоя. Он все время вносил незначительные коррективы в окружающий их мир — здесь было самое слабое место ворона. Тот еще продолжал сопротивляться, но ярость, которую он скопил для своей последней атаки, становилась все слабее… Пока, наконец, от его былого могущества не осталось ничего, кроме жалкого птичьего каркаса.

Это был финал. Пародируя издевательскую интонацию ворона, Джеремия объявил:

— А теперь все или ничего! Сражайся или умри!

Ворон злобно каркнул и расправил крылья, полный решимости покарать наглеца.

Но его боевой клич захлебнулся в невнятном клекоте удивления.

Крылья обернулись вокруг него саваном и замерцали. Ворон удивленно захлопал круглыми глазами. Вокруг него появился синий светящийся ореол.

Ворон исчезал.

— Он сам себя сжег, — прошептал Джеремия, опасаясь, как бы произнесенное вслух слово не оказало обратного эффекта. Но ворону не судьба была восстать из пепла. С каждой секундой он становился все прозрачнее, призрачнее. Но даже теперь, когда ворон и сам уже, казалось, осознал, какая ему уготована участь, он не желал уступать. В последний раз он расправил крылья и, устремив зловещий взгляд на Джеремию, открыл клюв, словно намереваясь говорить.

Но ему так и не удалось произнести свой предсмертный афоризм. Не успев издать ни звука, пернатый изгой замер… и его не стало.

Чикаго стал самим собой, городом, который Джеремия знал и любил. Тодтманн вздохнул и едва не лишился чувств. Каллистра подхватила его под руку, Арос рассыпался в поздравлениях, но в тот момент Джеремия не замечал их. Точно завороженный он впивался взглядом в то место, где он в последний раз видел ворона. Того простыл и след — в его существовании просто не стало смысла.

Наконец Джеремия повернулся к своим спутникам и спросил:

— Неужели все кончилось?

Увидев на их лицах счастливое выражение, он впервые позволил себе улыбнуться.

XVI

Он никогда не вернется домой, только теперь он сам сделал такой выбор.

Арос настоял на торжествах, поскольку это было так по-человечески, а потому так пристало Серым. Джеремия нехотя согласился. Он мечтал о том, чтобы провести какое-то время в одиночестве — исключение он готов был сделать лишь для Каллистры. Ему нужно было время, чтобы подумать, как жить дальше. Но его новые друзья настаивали, и он вынужден был уступить.

В «Бесплодной земле» царило веселое оживление. Возможно, веселье это и было в известной степени фальшивым, но Джеремии все же показалось, что в воздухе, в атмосфере его было разлито — пусть слабое — ощущение надежды. Он уже давно понимал, что Серый может стать чем-то большим, нежели простое отражение сознательного и бессознательного начал в Человеке. После исчезновения ворона он понял и то, чем не может стать Серый — человеком. В этом и крылась их ошибка; они полагали, что должны быть частью реального мира. Но им никогда не суждено было стать живыми — то есть в земном понимании этого слова, — так зачем же следовать по ложному пути? Они представляли собой иную форму жизни, происхождение которой столь же таинственно, как и происхождение самого Человека. Джеремия пытался внушить им, что, хотя они и связаны с человечеством, им предначертан иной путь. Серые могут создать свой собственный мир, который в чем-то по-прежнему будет пересекаться с земным миром, а в чем-то будет жить своей жизнью.

71
{"b":"251159","o":1}