ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Там они! Где же еще!»

Созинов вернулся, чисто выбритый, пахнущий дезодорантом. А Москва была уже под боком! Замелькали знакомые любому — не только транспортному менту — станции, остановки электричек. Лось, Мытищи…

— Вот и приехали…

— Да-а…

Разговор не клеился. Созинов подумал было: «В Москве Омельчук от всего откажется, что наговорено накануне…»

Да нет!

— Сейчас едем в управление… Долго, я думаю, генерал нас не задержит. Даст машину. Через час будем уже шпарить по своим делам…

За окном показался перрон Ярославского вокзала — крытый, неширокий, с носильщиками, с встречающими. Созинов взглянул на часы.

— Не рано для генерала?

— Я ведь при тебе звонил! Сказал: «Заезжайте!»

По перрону шли быстро.

— Нам сюда, — Омельчук показал налево, к отделу милиции Москва-Ярославская. Он еще издалека заметил генеральский сверкающий лимузин. Рядом у машины их уже караулил помдежурного — высокий, с усиками.

— У нас тут катала! Коренастый, в ковбойке… Ваши звонили, чтоб задержать! Насчет кражи у матери артиста Розенбаума. Может, захватите, товарищ подполковник? И машину зря не гонять! При нем денег полно. Все новые сотенные…

Омельчук и слушать не стал.

— Нам в управление! Не могу! Устраивайтесь, Пал Михалыч!

Омельчук не сел с шофером, как позволил Созинов, встречая его в Шарье, пристроился рядом, на заднем сиденье. Чемодан приладил рядом с собой. Водитель плавно тронулся с места.

— Тут близко… Не бывал у нас?

— Не приходилось.

Замелькали заполненные людьми тротуары, городской транспорт. Всюду, куда ни глянь, тысячи людей. Созинов бывал в Москве часто, но знал ее плохо и, главное, не любил. «Людишки в большинстве — пакостные. Москвичи и есть — москвичи! Нигде их не любят…»

Ночью, засыпая, он внес коррективы в первоначальный свой план. «Пожалуй, ехать сразу в санаторий ни к чему! Сначала — в ЦК. Отвезти документы… А там поглядим! Те меня сами отправят. Может, даже на „Чайке“. А, может, и совсем в другой санаторий. Свой! Четвертого главного управления… Запросто! Курортная карта у меня с собой… Только сначала надо им позвонить. Со Старой площади. Снизу, из бюро пропусков…»

Он не заметил, как подъехали. Скучные пятиэтажные здания — то ли жилые, то ли административные. Грязноватые задворки столичной промышленной зоны. Водитель въехал во двор. Затормозил.

— Вот и дома!

Созинов выбрался из машины, вытащил драгоценную ношу. Мимо вахтера поднялись на второй этаж. Здание строили как жилой дом гостиничного типа: узкие коридоры, лестницы; двери с обеих сторон.

— Сюда… Я сейчас. Чуточку подожди, Пал Михалыч!

Мимо майора-помощника за столом Омельчук, коротко кивнув, не постучавшись, прошел в дверь, замаскированную под шкаф. И тотчас оттуда потянулись старшие офицеры, майоры, подполковники. Не глядя по сторонам, прошли к двери. Через минуту-другую показался Омельчук:

— Заходи, Павел Михайлович! Настроение у генерала отличное! Будет как мечтаешь… Пошли!

Созинов взялся было за чемодан, но Омельчук помотал головой:

— Неудобно! Помощник присмотрит…

Дверь была уже приоткрыта, Созинов оставил чемодан в приемной, вошел в кабинет. Генерал Скубилин — статный, моложавый, гренадерского роста и комплекции — уже поднялся навстречу.

— Здравствуйте, Павел Михайлович. Присаживайтесь…

Он нажал на кнопку переговорного устройства:

— Сделай нам чайку с сухариками… И — меня пока нет! Возьми все звонки на себя… — Скубилин пересел за журнальный столик в углу, усадил Созинова в кресло. Помощник — неопределенного возраста майор, ни рыба ни мясо, уже тащил поднос с чашками и чайником. — Значит, могли бы поработать на Московской дороге! Это отлично! Но пропишут ли? Теще сколько лет?

Созинов начал обстоятельно: состав семьи, служебный путь покойного тестя, состояние здоровья вдовы.

— Я сейчас… Позвоню к себе, товарищ генерал.

Омельчук тихо поднялся. Вышел. Стараясь не скрипеть, прикрыл за собой дверь. В приемной кипела работа. Вызванный генералом старший опер по борьбе с кражами вещей у пассажиров, привыкший работать с найденными, проверяемыми, бесхозными чемоданами, подобрал в своей связке нужный ключ. Замки щелкнули.

— Готово.

Расстегнули ремни. Как и предполагал Омельчук, чемодан распался на две половинки, перетянутые крест-накрест резинками изнутри.

— Держите двери!

Помощник и старший опер ринулись на две стороны к дверям. Телефоны заливались, как назло. Кто-то попытался открыть дверь из коридора.

— Сюда нельзя пока!

Омельчук быстро прощупал вещи.

«Майки, рубашки…»

Есть!

Плоский пакет, завернутый в номер «Литературной газеты», между шерстяными спортивными штанами с лампасами и майкой.

«СССР. Паспорт…» Не то! «Санаторная путевка», «Курортная карта…»

Омельчука пробил холодный пот. «Хорошо, что развернул! А то унес бы на свою голову! Обыск у начальника милиции…»

Проверка ничего не дала. «А вдруг!.. Виталька, тихоня! Мать твою! Неужели прикол?!»

— Есть!

В углу, под плавательной шапочкой и плавками, черный пакет — «Фотобумага».

— Боялся — засветятся!

Омельчук перевернул пакет на ладонь.

— Оно!

«Партийные билеты… Пропуска… Прикрепления, талоны в столовую…»

— «Кремлевка»! — прошептал старший опер от двери.

— Все! Закрывай! — Омельчук уже прятал конверт под пиджак.

Чемодан снова заперли, старший опер с помощником затянули ремни.

— Не так сильно! Перетянешь…

Омельчук легким от счастья шагом вошел к генералу. Скубилин и Созинов все сидели за чаем. Генерал взглянул вопросительно. Омельчук кивнул. Для верности похлопал себя по груди.

— Ну, что ж! — Скубилин круто закончил разговор. — Считайте, что договорились. Привозите рапорт, будем запрашивать личное дело…

Через минуту генерал Скубилин уже звонил заместителю министра Жернакову:

— Борис Иванович, победа! Поздравляю! Документы у меня!

Вернувшуюся с задания оперативную группу в отделе милиции никто не встречал. Было по-будничному тихо. Игумнов еще внизу услышал шум, бегом бросился к лестнице. В кабинете у Качана что-то произошло. Последние метры Игумнов преодолел прыжком. Рванул дверь. Коренастый, в клетчатой сорочке малый у стола обеими руками держался за ухо. Игумнов узнал: «Катала из поезда! Тот, что обул Пай-Пая! Вор проиграл ему деньги старухи Розенбаум!..»

— Прокурора! — заорал шулер. — Барабанную перепонку сломали!

Рядом стоял расстроенный Качан.

— Вот и прокурор! — Игумнов появился вовремя.

— Гражданин прокурор! Врача срочно!

— Что здесь?

На его глазах разыгрывался спектакль.

— Вот он! Меня…

— Каким образом?

— Слева…

— Держи!

Игумнов без размаха, коротко врезал справа.

— Полегчало?

Все происходило в классических традициях московской уголовной конторы.

— Послал меня! В моем же кабинете! Представляешь?

Качану не надо было ничего объяснять: в последнюю секунду он пожалел обидчика, смягчил удар…

«И вот результат…»

Игумнов подошел ближе.

— Как теперь?

Катала убрал руку.

— Все, начальник… Закурить найдется?

— Пока перебьешься! — Игумнов обернулся к старшему оперу. — Деньги при нем?

— Вот… — Качан достал целлофановый пакет. — Почти все новыми сотенными. Сложены по девять штук, десятой обернуто.

— Вернешь, начальник? — спросил катала.

Игумнов спросил у старшего опера:

— Розенбаум тут?

— Сейчас.

— А ты пока считай деньги… — Игумнов подвинул катале пакет. — Все тут?

— Отпускаешь меня?!

Качан быстро вернулся вместе с потерпевшей. Старуха Розенбаум снова играла под дурочку. Или под маленькую девочку. Игумнов вспомнил бабку незадолго до ее смерти, свою злость на беспомощность старухи. Казалось, бабка переживает от того, что, выкормив и воспитав сумасбродного внука, обженив, а потом разведя и снова женив, она должна была еще довести его до пенсии, похоронить, а затем уже спокойно умереть с сознанием исполненного долга. Но тут из-за болезни что-то застопорило.

41
{"b":"25145","o":1}