ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он мог и не объяснять. Я приехал этим паромом и все утро просидел со старшим помощником капитана, слушая историю судна.

Старпом говорил о тоннах топлива, которые сжирает «Нахичевань» за один рейс, об ее убыточности, я слушал вполуха, думая о том, что оставляю на том и что ждет меня на этом берегу.

Служебные дела и отношения с начальством напрягли и без того непрочную ткань моей семейной жизни, а ставшее привычным «качание прав» и выяснение отношений с женой после полуночи и до утра взвинтили мою нервную систему и посеяли во мне ложную идею, будто все беды происходят только от лжи, и людям необходимо говорить всю правду, какой бы она ни была горькой. И – вовсе не от пришедшей ко мне мудрой смелости, а только от плохих нервов – я сказал начальству в глаза, что о нем думаю. Это была совсем маленькая правда. Горькая, как порошок хины.

Начальство искренне-тяжело переживало изреченную мною печальную правду. Осознавало в многомудрой голове, раскаивалось в ранимой легко душе и перестроилось в служебном приказе. В приказе о выдаче мне синекуры – на противоположном берегу Хазарского моря.

Все сразу стало на свои места. Страсти улеглись. Отношения с начальством тут же улучшились, потому что я со своей крошечной злопыхательской правдой сразу уматывал за триста верст, с глаз долой – на зеленый морской горизонт, да и вообще выходил из подчинения – водная прокуратура не подведомственна территориальной.

И жена облегченно-горестно вздохнула – будем теперь женаты, как шахматисты – по переписке.

Мы всегда говорили как бы шутя. Пока не выработалось у меня четкое ощущение, что шутка – это только необходимая прелюдия к ссоре, эмоциональный фон приближающегося скандала. В такие минуты нам иногда удавалось достичь высокой ступени иронии и сарказма…

Я не стал отшучиваться: пускай, мол, лучше как шахматисты, чем как боксеры… А лишь высказал неопределенную надежду: наверное, меня с жильем там как-нибудь устроят?

А она переплавила вязкую надежду в твердокаменную уверенность:

– А как же может быть иначе! Но ты бери только служебную жилплощадь! Не бросать же нашу квартиру здесь…

Мы столько ждали нашу квартиру! В центре! В доме с улучшенной планировкой, встроенными шкафами и приличной прихожей! На всем восточном побережье нет такого дома!

И потом… «Прокурором ведь не назначают на всю жизнь, весь конституционный срок – пять лет. Подумаешь: пять лет! Тьфу!..» Мы оба охотно делали вид, что ничего не произошло в нашей семейной жизни…

– Скоро появится и Осушной… – Хаджинур вернул меня к действительности. – А вон и браконьер! Видите? – Он показал на черную точку впереди. За ней распадалась надвое волна. – Ходил калады проверять… Но нам подходить к нему бесполезно…

– Потому что водоохранное судно?

– Если и лодка пойдет – все равно… – Начальник рыбинспекции тоже поднялся на мостик. – Сразу весь улов полетит за борт… Браконьер к браконьеру никогда не плывет. Если приближается – значит, рыбнадзор!

– Шустро идет. – Хаджинур взял у Русакова бинокль. – И грузоподъемность приличная – восемьсот кэгэ…

– А тысячу не хочешь? – возразил Цаххан.

Вокруг до самого горизонта морское поле было сплошь изрыто бороздами. «Вечная пахота моря…» Слышал ли я эти слова или придумал сам? Тысячи оттенков зеленого и синего переливались, переходили один в другой. Мы шли по гребням волн. Еще больше появилось водорослей, но они были чуть-чуть другого цвета, чем у прибрежья.

– Керим встречает нас… – сказал Хаджинур.

Он передал мне бинокль. Я не сразу разглядел песчаную косу и деревянный домик.

– Он действительно прокаженный? – спросил я, возвращая бинокль. – И действительно никогда не выезжает с острова?

– Сейчас ему восемьдесят четыре года, последний раз приезжал на берег лет сорок назад…

– А к врачам?

– Болезнь эта не лечится. И никому уже не опасна, кроме него самого.

– Так и живет один?

– Насколько я помню. Ни жены, никого. Из Кызылсу раз в неделю придет лодка – привезут ему воду, хлеба, иногда овощей. Крупу или консервы. А он им – рыбы, раков. А то браконьеры пожалуют. Он им наживку – кильку, сети чинит. Молчаливый старик, обходительный. Сейчас сами увидите! Стоп! А это кто? – Хаджинур повел биноклем. – Мазут собственнойрожей! Клянусь! В лодке…

– Что за лодка? – вскинулся Цаххан.

– Летняя. С двумя моторами.

– Миша! – Цаххан сорвал с себя куртку, бросил на палубу. – Я размажу его по стене за Сережу! Только не упусти!

– Касумов? – удостоверился я.

– Касумов, – ответил он бодро, даже чуть весело. Браконьер был длиннорук, ловок, с копной жестких черных волос. На нем был изрядно потрепанный армейский бушлат, старую шапку-ушанку он держал в руке.

На вид Мазуту было лет тридцать пять. Он стоял у деревянного помещения с надписью: «Госзаповедник. Застава «Осушной»».

Вчетвером – Мазут, я, Хаджинур и Цаххан – мы вошли в помещение, являвшееся офисом заповедника на этом острове. Внутри было холодно и сыро. В углу топилась плавником печка, от нее наносило сырым дымом, но тепла она давала мало. Его, наверное, все без остатка забирал пузатый закопченный чайник, зло дребезжащий жестяной крышкой. Половину помещения занимал грубо сколоченный стол с двумя длинными лавками.

– Посидите. – Я вышел – Миша Русаков должен был вынести мою папку с протоколами, оставшуюся на мостике.

– Там чай. Я заварил… – Старик прокаженный стоял у трапа – небольшого роста, с тяжелой крупной головой и старческой безысходностью в глазах. Он был похож на Маленького Мука. Рыбацкие сапоги доходили ему едва ли не до груди.

– Спасибо. Попьем вместе.

Он кивнул, но с места не сдвинулся.

– Пожалуйста, Игорь Николаевич. – Капитан Миша Русаков протянул мне папку. Нам было приятно общаться друг с другом, я это быстро установил. – Мы еще не уйдем? Хотел угостить старичка пресной водой. В Баку заправился…

– Пожалуйста. Время есть…

Я проверил содержимое папки, вернулся в помещение. В общей сложности я отсутствовал не более трех минут.

Лицо браконьера заплывало пока еще только розоватым сплошным пятном, верхняя губа была разбита. Цаххан и Хаджинур смотрели куда-то по сторонам, мимо меня. Мазут достал сигарету, он единственный делал вид, что ничего не случилось.

– Что с вами? – задал я бесполезный вопрос. Браконьер не ответил.

– Вот бумага, напишите, что произошло. – Я положил перед Касумовым чистый лист. – Я обещаю дать этому ход…

– Все нормально, гражданин прокурор, – сказал Мазут. – У нас свои дела.

– Это безобразие!

– А стрелять в рыбинспектора – не безобразие? Убить человека! Оставить сирот!.. – жутко закричал вдруг начальник рыбинспекции. – Мы ведь с ними как? «Обнаружив факт нарушения правил… – он кого-то копировал, – я, такой-то…» Будто они стоят – руки по швам! А они ведь стреляют! И не думают нам «представляться»! У-у, гад! На Осушной приплыл! Думал, не найдут!

– Почему это я должен думать, что меня не найдут? – Касумов, за неимением платка, вытер наплывающие синяки меховой опушкой ушанки.

– Оделся по погоде! Куда путь держишь, тварь? – Цаххан Алиев готов был снова броситься, едва сдерживался. – А когда в Сережку Пухова стрелял, тоже в этом был?

– Мне в Сережку Пухрва нечего было стрелять. Если хочешь знать, Пухов мне первый друг стал, после того как я его подобрал у Русаковской банки…

– А из-за кого он туда попал, если не из-за тебя! Забыл?

У Касумова погасла сигарета, он вытащил спички. Хаджинур

Орезов зыркнул на спички, потом – на меня.

Это был все такой же коробок с портретом Циолковского – Евтушенко.

– Припекло! – не отставал Алиев. – Лодка и та полна окурков! Смотри, спалишь!.. На чем браконьерствовать будешь?

Бесконечно длинный перечень взаимных претензий напоминал пример математического равенства. Но, в отличие от математики, слагаемые по обе стороны знака равенства здесь взаимно не уничтожались.

– А ты что, поймал меня, Цаххан?

8
{"b":"25148","o":1}