ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

помогал расти и одолевать трудности.

По совокупности мотивов я и счел своим долгом рассказать о

деле, которое в 30–е годы на Западе назвали русским чудом. Но пусть читатель судит сам…

М. Каминский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В «ЦИРКЕ» ГРОХОВСКОГО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЧЕЛОВЕКА ВОЗВЫШАЕТ ЕГО ДЕЛО

ГЛАВНЫЙ АЭРОДРОМ СТРАНЫ

Огромный пустырь на окраине Москвы до революции назывался Ходынским полем, а в народе просто Ходынкой. С западной стороны поля издавна располагались воинские казармы, само же поле служило учебным плацем для многих поколений русских солдат. К северу от казарм белела березовая роща, за ней раскинулось пригородное село Всехсвятское. Окраины Ходынки были изрыты ямами, откуда бралась глина для юродского строительства. В день коронации царя Николая II в 1896 году эти ямы и окопы стали местом ужасной катастрофы, стоившей жизни многим сотням людей.

С возникновением авиации Ходынское поле стало Плотной площадкой для первых летательных аппаратов, а к 30–м годам здесь утвердился Центральный аэродром столицы. Сегодняшнего читателя это сообщение, вероятно, удивит. Он знает Домодедово, Внуково, Шереметьево, Быково… Все верно, теперь так. А в 30–х годах был один, Центральный для Москвы и главный для всей страны аэродром.

Аэродром… Место встреч и разлук. Начало и конец срочных командировок или романтических путешествий… А для меня Московский аэродром — это школа и начало пути через четыре полюса {1}, через белые поля Арктики и Антарктиды.

Теперь здесь вертолетная площадка городского

аэровокзала. На месте приземистых построек, когда–то необходимых главному аэродрому, ныне возведены высотные здания из стекла и бетона. В одном из них — Министерство воздушного флота. Далеко в стороне остались ворота, через которые въезжали когда–то автомашины и проходили на работу сотни людей, обслуживающих самолеты. Сейчас тут мало кто ходит, и угол этот кажется заброшенным. Справа, поблизости от ворот, стоит небольшое, квадратное, оштукатуренное и побеленное, неприглядное на вид здание, а слева — длинное, несколько мрачноватое, из старинного красного кирпича. Эти здания — ветераны Центрального аэродрома, они достойны мемориальных плит: здесь работал талантливый коллектив Особого конструкторского бюро во главе с комдивом Павлом Игнатьевичем Гроховским, о котором и пойдет мой рассказ.

ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР

В летный отряд при этом КБ я получил назначение в начале 1933 года, после трех лет службы в строевых частях.

Я еще не видел Главного, но имя его звучало для

меня как легенда. Всего три–четыре года назад он был таким же командиром звена, как и я, с четырьмя «кубарями» в петлице, а сейчас носит два ромба. В мирное время столь стремительно шагнуть может не всякий. Это доказывало, что Гроховский — личность незаурядная. Ореол необыкновенности в глазах моих сверстников ему создало и то, что Главный был участником революции, а гражданскую войну прошел от первого до последнего выстрела.

Личная отвага этого человека поражала воображение. Начать с того, что летчиком он стал в те пионерские времена, когда летали на отслуживших свое иноземных самолетах. С парашютом он прыгнул еще в 1929 году, когда на парашютистов смотрели как на безумцев. В 1931 году он организовал и возглавил группу смельчаков, совершивших коллективный прыжок из подвешенных под крылом ТБ–1 «гробиков». А в 1932 году решился на еще более рискованный эксперимент: Гроховского и его помощника Титова летчик Анисимов сбросил в «авиабусе» — коляске, подвешенной под самолетом и отделенной от него на лету, над землей. По идее, после приземления «авиабус» должен был покатиться по земле, не опрокинувшись и не рассыпавшись. Но в последующих испытаниях без людей коляска разбивалась вдребезги.

Главный конструктор лично знакомился с каждым летчиком, и я не без трепета ждал этой встречи. И вот настал день, когда командир летного отряда Сафронов Привел меня в кабинет Гроховского.

Когда мы вошли, Павел Игнатьевич сидел за столом и что–то писал. Он молча указал на стулья, но старый служака Сафронов чтил субординацию, как верующий закон божий, и несколько минут мы простояли не шелохнувшись.

Я огляделся. Канцелярский стол и несколько стульев. Стены сплошь увешаны листами ватмана с рисунками, мастерски исполненными в карандаше и красках. Вот Р–5 буксирует огромный планер. В его крыле лежат шестнадцать красноармейцев. Далеко внизу земля, и летчик высматривает для себя площадку на лесных полянах. На соседнем рисунке изображен ТБ–1, только что сбросивший танкетку. В лучах заходящего солнца распускается гигантский парашют. На третьем — четырехмоторный ТБ–3 делает заход перед сбрасыванием десанта. На крыле, вдоль фюзеляжа, с обеих сторон — шеренги парашютистов; одна рука — на поручне, другая — на вытяжном кольце парашюта. А вот что–то непонятное. Вроде бы самолет, но без крыльев и колес. За кабиной пассажиров — мотор с авиационным винтом, как на аэросанях. Машина несется над бетонной полосой, оставляя за собой пыльный хвост. Позднее , я выяснил, что странный аппарат был проектом амфибии на воздушной подушке.

Комдив кончил писать и встал из–за стола. Я разглядывал Главного. Несмотря на легендарную биографию, это был еще вполне молодой человек спортивного склада. На гимнастерке у него я увидел только орден Ленина и значок парашютного инструктора.

Гроховский слушал Сафронова, как мне казалось, не отрешившись от того, что занимало его мысли до нашего появления. Он даже переждал немного, когда умолк Сафронов, перевел взгляд на меня. Я внутренне съежился, почувствовав оценивающую цепкость его глаз.

— Так, говоришь, Каминский?.. Не брат ли Василия Каминского?

Уж не впервые задавали мне этот вопрос, и я не испытывал радости, попадая в тень знаменитого в те годы летчика–однофамильца, грозы басмачей. Гроховский, видимо, почувствовал мое смущение. Выходя из–за стола, он ободряюще произнес:

— Ну–ну, не расстраивайся! Василий на излете, а у тебя все впереди!

С этими словами он одной рукой повернул меня на пол–оборота и внимательно осмотрел.

— Коммунист?.. В комсомоле был?.. Хорошо!.. Наш коллектив и по возрасту, и по характеру комсомольский. Я тебе скажу больше; в нашем деле главное — новые идеи, а новое требует молодости и бесстрашия. Еще не прыгал?.. Ничего, это не так страшно, как кажется, Начинай прыгать сам и учи других, у тебя это пойдет. Вопросы есть?.. Нет? Желаю удачи! Если будет туго, приходи прямо ко мне!

Крепкое рукопожатие завершило обряд знакомства.

Секрет обаяния личности Гроховского открылся мне позднее. Как известно, непререкаемость дисциплины и субординации в армии—факторы первейшего значения. Но бывает, что эти установления некоторым командирам представляются самоцелью, а требования их исполнения становятся вопросом личного престижа. Комдив Гроховский менее всего дорожил своей начальственной недоступностью. К подчиненным, совсем молодым людям, он относился с покоряющим доверием. Дар располагать к себе, увлекать перспективой неудержимо манил к Павлу Игнатьевичу талантливую молодежь. В КБ не только отдавали все свои силы, но и рисковали жизнью, когда требовалось.

ДЕЛОМ СЛАВЕН ЧЕЛОВЕК

Часто говорят, что талант — это от бога. Либо он есть, либо его нет!

На мой взгляд, бездарных людей нет, талант есть каждом человеке, он проявляется и растет в деле, которому человек посвящает себя. Если, конечно, любит его и отдает себя этому делу целиком. Творческий взлет военного летчика Павла Гроховского — наглядный тому пример.

Как–то Гроховский вместе с нами, летчиками, прямо с аэродрома зашел в летную комнату. Продолжался начатый после полетов разговор о неудачных попытках прокладки телефонного кабеля с помощью самолета: катушка, прикрепленная к самолету, не успевала раскручиваться, и провод обрывался. Летчик Крапивин пришел в отряд недавно, для него эти испытания оказались первой работой для КБ. Он выполнил уже немало полетов, но вносимые усовершенствования не давали результата. Высокий, худой, нервный по натуре, Крапивин был явно расстроен.

2
{"b":"251654","o":1}