ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Читая как-то в сводке происшествий о том, что одна из эриний сломала очередной кнут об Тесея, Гера сначала от души посмеялась над этим забавным фактом, а потом пришла к внезапному открытию. Какой смысл гонять этого чертова Геракла по земле в надежде, что кто-нибудь его, наконец, укокошит, если можно сразу загнать его под землю. Откуда никто еще назад не возвращался. Ну, практически никто, уточнила Гера и нажала кнопку селектора:

– Эврисфея ко мне, живо!

Через полчаса правитель Микен вышел из кабинета Геры с подписанным приказом на новый подвиг. Гераклу предписывалось в кратчайшие сроки изловить и доставить к руководству главного стража царства мертвых, полиголового пса Цербера.

Герой, давно привыкший к полной бессмысленности отдаваемых ему руководством приказов, на этот раз подумал, что Эврисфей впал в полный маразм. Человек, который торопится встретиться с псом смерти Цербером да еще объясняет это чисто натуралистическим интересом, явно находится не в себе. Тем не менее, приказ есть приказ, обсуждать его не принято. Геракл пожал плечами и отправился на юг к мысу Тенар, где в Лаконии находился главный вход в царство мертвых.

В чем можно позавидовать древнему греку, так это конкретности его представлений о жизни, смерти и загробном мире. Каждый современник Геракла отлично знал, что с ним будет, когда его жизнь закончится, куда он в этот момент попадет, и даже примерно представлял, что он там будет делать.

Если вынести за скобки кунштюки злобных, завистливых и непредсказуемых богов, в целом схема жизнеобразования и жизнепрерывания в античном мире была четкой и ясной, как надпись на заборе. Жизнью и смертью простого человека заведовали мойры. Три сестры, занимаясь, казалось бы, нехитрым делом – прядением пряжи, – определяли, кому сколько жить на земле.

Самая старшая, Клото, пряла нить человеческой судьбы. Средняя, Лахесис, отмеряла срок жизни человека, сматывая нить на веретено. Откуда, собственно, и пошло выражение «намотать срок». И самая неприятная – младшенькая Атропос – безжалостно обрезала в указанном месте нитку. Но претензии ей смертные («Чего роптать, понятное дело: служба такая») предъявляли не за это. Ее не любили за то, с какой безжалостностью она выполняла свою работу.

Если старшая сестра старалась спрясть нить потолще и попушистей, чтобы жизнь человека была послаще, средняя тщательно следила, чтобы нитка – упаси боже! – раньше времени не оборвалась и человек мог благодаря этому преодолевать опасности жизни, то Атропос всегда щелкала ножницами строго по метке. Никогда никому не отпустила даже миллиметра сверх установленного лимита.

Отрезанный сухим щелчком ножниц от привычной жизни грек прямым ходом шествовал в царство Аида. И вот в этот момент жители Эллады были в корне не согласны с русской присказкой: «Туда ничего не унесешь». Грек, явившийся в подземное царство совсем налегке, оказывался в весьма неприятном положении. В процессе похорон всякому усопшему положено было выделить медную монетку – обол, которую, как правило, клали под язык и на которую прибывшему в Аид предстояло купить себе билет на проезд в ладье Харона.

Едва спустившись под землю, сразу за порогом явившиеся натыкались на Стикс – реку, отделяющую царство живых от царства мертвых. Вообще от чего другого, а от проблем с ирригацией в Аиде не страдали. Не всякая наземная область земного шара может похвастаться таким количеством проточных водоемов, как Аид. Ахерон, Флагетон, Кокит, Аоронит и, наконец, злополучная Лета, река забвения, так густо расчертили потусторонний мир, что там впору было проводить парусные гонки.

Те, у кого денег с собой не имелось, вынуждены были бесприютно скитаться по берегу или на свой страх и риск пытаться спуститься в царство мертвых зайцем, через другие входы. Платежеспособные же души за медный обол перевозились Хароном на противоположный берег Стикса (на какие нужды шли собираемые средства, ни в одном из источников не упоминается) и шествовали на суд.

Судебными органами под землей ведали три братца: Минос, Эак и Радамант. Первый числился столоначальником, второй – ведал делами европейцев, третий – отвешивал срока азиатам. Признанные праведниками из здания суда этапировались в Элисиум, что-то среднее между столичной кафешкой и провинциальным парком отдыха. Сведений про этот Элисиум до нас дошло немного, но достоверно известно, что там никогда не заходило солнце, всегда играла музыка, пели птицы и подавали коктейли с мудреными названиями. При этом праведники имели бонус в виде права родиться на свет еще раз. Прошедшие успешно такой круг трижды получали статус «гроссмейстера» и путевку на острова блаженных, где в принципе было все то же самое, что и в Элисиуме, только еще по ретрансляционной сети регулярно читали нараспев Гомера и прочую классику.

Те, чьи прижизненные деяния признавались судом порочащими честное имя грека, обрекались на вечные муки, примерами которых усеяна вся греческая мифология. Не прошедшие по конкурсу ни в свет ни в тьму существовали тоже ненамного слаще. Если судьи затруднялись определить однозначно, каким знаком пометить господина, тот изгонялся назад бродить по полям из белых тюльпанов асфоделий. Каждому школьнику была известна цитата, согласно которой «лучше быть на земле рабом безземельного крестьянина, чем правителем всего Аида». И никому, что характерно, выйти из этого сумрака не удавалось.

Все это шагающему в Лаконию к центральному спуску в преисподнюю Гераклу было известно с детства. Но ему ли, сыну Зевса и главному герою человечества, было бояться чертей и привидений, тем более что с некоторыми из деятелей Аидовой лавочки ему уже приходилось иметь дело.

Вопреки ожиданиям, спуск в ущелье, на дне которого скрывался заваленный камнями вход в подземный мир, не занял у героя много времени. Бухта капронового альпинистского троса, одним концом закрепленная на краю расщелины, решила все вопросы. Следующая проблема – переправа через Стикс – была снята еще проще, в стиле фильмов про великих мастеров ушу. Один посмотрел в глаза другому, перевозчик сжал в руках весло, пассажир приподнял дубину, и противники без схватки поняли, чем все кончится.

Харон предпочел вопиющим образом нарушить должностную инструкцию и перевезти через реку живого человека, нежели самому оказаться в реке, из которой точно никому не удавалось выбраться. До Геракла переправиться через Стикс на посудине Харона не удавалось никому, после него сделать это смогли лишь двое. И то первый, герой Эней, проехал по полученному по блату спецпропуску, показав перевозчику сорванную в роще Персефоны золотую ветвь. А другой переправился, применив, как сказали бы сегодня, методы нейролингвистического воздействия. Этим человеком был знаменитый певец Орфей.

После смерти жены Эвридики величайший музыкант Эллады долго бродил по долине, где случилась трагедия, и пел настолько депрессивные песни, что небо полгода проливалось дождем от наведенной певцом тоски. Уже успевший к тому времени получить огласку подвиг Геракла навел безутешного Орфея на мысль, что смерть – это не навсегда и при правильном подходе есть шанс что-то забрать даже из царства Аида.

Здравому человеку эта идея показалась бы безумием, но поскольку грани между гениальностью и сумасшествием не найдено до сих пор, то останавливать Орфея никто не стал. Спустившись в Аид, он кротко попросил Харона о переправе и был тут же послан не стесняющимся в выражениях грубым мужиком. Орфей, к удивлению наблюдавших эту сцену, стоя в очереди на переправу, теней, не стал отвечать грубостью на грубость, но снял с плеча лиру тем не предвещающим ничего хорошего движением, каким снимают с плеча автомат.

Точно не известно, какую песню он пел, но факт остается фактом: зачарованный пением и перебором струн, Харон пустил артиста в свою ладью и беспрекословно погреб через реку. По дошедшим до нас смутным и отрывочным сведениям, можно предположить, что это была песня «Паромщик». Во всяком случае, как было записано в журнале наказаний подземного мира, заколоченный по распоряжению Аида за нарушение инструкции на год в колодки Харон в процессе «околоживания» напевал: «То берег левый нужен им, то берег правый, влюбленных мно-ого, я один у перепра-а-авы!».

56
{"b":"25174","o":1}