ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Первым делом я сажал Истребителей за стол – накрытый по-походному, но обильный. Была тут и «белая головка», но совсем немного – по фляжке на брата: важно соблюсти меру. Сытых и слегка захмелевших легче уговорить.

Иногда за столом оказывался один и-чу, порой несколько разом. Вместе с ними непременно трапезничал кто-нибудь из моих людей – так спокойнее. Гости не будут опасаться отравы да и стесняться станут меньше. Удобно и приятно, когда есть кому водочки подлить, кушаний подбавить да приятной беседой развлечь.

Поначалу я сидел вместе с гостями, добросовестно играя роль радушного хозяина, но вскоре почувствовал: все, больше не могу. Ни есть-пить, ни даже смотреть на это бесконечное застолье. Теперь я подсаживался к гостю и заводил разговор, лишь когда мне докладывали, что обед подходит к концу.

Начинал я издалека, неспешно приближаясь к самому главному. А если гость проявлял нетерпение, я круто менял тактику и сразу переходил к сути дела.

Моя позиция была проста и конкретна. Оставалось довести ее до собеседника и прощупать, согласен ли он с ней. Если нет, то почему? И можно ли перетянуть его на нашу сторону?

– Надо раз и навсегда покончить с «вольниками». Чтоб неповадно было рушить священные устои Гильдии. Чтоб помыслить о предательстве никто из и-чу не смел. Чтоб до дрожи в коленках боялись сунуться в мирские разборки. Наша задача – разбить Шульгина малой кровью. Коли удастся… Каждый павший и-чу – это удар по рати, подарок чудовищам, которые только и ждут, чтобы мы перегрызлись.

И-чу хмурился, кряхтел, кашлял в кулак, ерзал на стуле.

– Ты со мной согласен? – допытывался я. – Или у тебя другое в мыслях?

– Ну, вообще-то… Если так посмотреть… В конце концов… Как ни крути… Ёшкин кот…

Присказки были у всех разные, а итог один: ничегошеньки я с первого приступа добиться не мог. Я продолжал осаду.

– Сижу вот, думаю: а зачем вообще Воевода ввязался в эту поганую историю? И вижу лишь два ответа: либо, разум потеряв, он к мирской власти рвется, либо сговорился с нашими врагами. Не знаю, что хуже.

– Страшные вещи ты говоришь, Игорь Федорович, – серьезнел тут мой собеседник. – А ну как ошибаешься? Краски сгущаешь? Может, просто терпение у людей лопнуло? Или ум короток оказался? А ты сразу: «Измена! Измена!»

– Купцов чужестранных перебить, стравив Сибирь с соседями, – это ты называешь «терпение лопнуло»? – шел я на третий приступ. – А коли ум короткий, тем более надо дураков власти лишить – пока не поздно.

Выдержке и упорству моему тогдашнему сейчас завидую. В конце концов дожимал я почти каждого, кроме самых упрямых или боящихся города как чумы. На вокзал из «Прощального луча» возвращался один из десяти.

Сведения из других губерний поступали в мой штаб тонкими ручейками, нередко противоречили друг другу. Хорошенько процедив их сквозь ситечко здравого смысла, можно было извлечь здравое зерно. Я понял: остальные Воеводы губернских ратей выжидают, внимательно следя за происходящими в Каменске событиями. В нашей губернии, стало быть, и состоится решающая проба сил. Она определит дальнейшую судьбу Гильдии да и всей Сибирской державы.

Что касается кедринского Воеводы Никодима Ершова, то с его молчаливого согласия ко мне перешли чуть ли не все бойцы его рати. Проиграй я, и ему не сносить головы. Почему же этот матерый и-чу вверил свою судьбу выскочке, пытающемуся разом перепрыгнуть через несколько ступенек служебной лестницы? Значит, прав я. Прав, черт возьми!

Один вопрос грыз меня беспрестанно, хотя, казалось бы, радоваться надо, а не кручиниться. Почему Шульгин медлит, не наносит упреждающий удар? Ему наверняка донесли, что я собираю людей. А ведь в первые дни у него было полное превосходство в силах: под его контролем находились почти все боеспособные отряды и-чу в Каменске и округе.

Нет, бояться поражения он не мог. Быть может, лелеял надежду, что мы одумаемся и, понурив головы, придем каяться? Очень сомневаюсь. Тогда почему Воевода не посылал к нам своих эмиссаров, не вступил в переговоры, пытаясь запугать, задобрить, подкупить? Или Назар Шульгин не желал пролить ни капли братской крови? Но тогда тем более он должен был что-то делать, а не ждать у моря погоды, глядя, как с каждым днем тает его преимущество! Мы-то ведь яро готовились к бою.

Почему Шульгин медлил? Это оставалось для меня загадкой еще очень долго. Лучше бы не узнать мне ответ никогда!

Первую партию добровольцев с юга привез на Воронью Дачу скорый поезд Кедрин – Каменск. Группу из тридцати шести здоровенных молодых таежников (все богатыри – как на подбор) я встречал лично. Во-первых, не хотел, чтобы простодушным бойцам из глубинки кто-нибудь задурил головы. К правде их еще надо подготовить – шажок за шажком. Суровая правда на нашей многострадальной родине страшнее приукрашенной лжи – по крайней мере, попервоначалу… А во-вторых, боялся, что они загуляют, сидя без дела. Поэтому надо так загрузить их тренировками, чтоб свободной минутки не было и к ночи от усталости валились с ног.

Таежникам я тоже придумал занятие: они в сопровождении городских и-чу изучали Каменск, подыскивали и тайком обустраивали себе снайперские позиции на чердаках и крышах.

Глава четвертая

Снежный ком

Кто первым нанесет удар – тот и победил. Все решает внезапность нападения. А значит, никаких очевидных для противника приготовлений к атаке делать нельзя. Тяжелое оружие в Каменск не ввезти, живую силу в ударный кулак не собрать. Утешало одно: руки в равной степени были связаны у обеих сторон. Поэтому и мобилизацию в губернии Воевода не объявлял, ведь чисто внешне, для остального мира, ничего особенного в Каменске не происходило: мирный город – в текучке обычных дел; Гильдия, как всегда, спокойно и уверенно стоит на страже…

Операцию следовало планировать по минутам. Отрепетировать до блеска и идеальной заученности – если не на учениях, то хотя бы в ящике с песком и в наших головах. Как только начнется, нельзя сбиться с ритма ни на один такт. Где-то чуток задержишься – и попали твои пушечки к неприятелю, на чердаках и крышах засели чужие снайперы, снаряды укатили в неизвестном направлении, а мосты заминированы.

Но вот все готово к бою. Пальцы стискивают рукояти мечей, нашаривают чеки гранат, ложатся на спусковые крючки, глаза приникли к прицелам. Казалось бы, чего проще: махни рукой, гаркни во всю командирскую глотку, и попрут в бой кровавый верные тебе полки, столкнутся грудь в грудь с такими же молодцами с супротивной стороны… Ни черта подобного. Даже последним денщикам в обоих лагерях ясно как день: даже по приказу открыть огонь по своим рука не поднимется ни у тех, ни у других.

Повод нужен. Явный, для каждого очевидный – чтоб оправдаться перед всем миром и потомками и успокоить собственную душу. Началась игра на нервах: кто первым не выдержит, сорвется и даст повод для нападения. Порой чисто подсознательно и мои бойцы, и «вольники» провоцировали друг друга, подталкивали к роковой черте – насколько хватало совести, смелости и воображения.

Напряжение висело над городом – хоть глазу не видно, но чувствовали его абсолютно все: от грудных младенцев до прикованных к постелям стариков. Его ощущали даже кошки с собаками. Они выли и мяукали без видимой причины, а когда появлялись на улице, жались к стенам домов, перебегали из подворотни в подворотню. Проняло даже безмозглых голубей. Они трудились на чердачных балках, перекрытиях да под застрехами, боясь вылетать наружу, несмотря на свой неутолимый голод.

Стороны продержались долго. Бойцы стискивали зубы, терпя ругань и поношения, отворачивались или закрывали глаза, если невмочь было смотреть на гнусные выходки противника. Хулиганов да охальников среди и-чу обнаружилось немало. На удивление. Я и представить себе не мог…

Вконец распоясался народ. Впервые в жизни ребятки могли показать, на что способны, не скрываясь и даже гордясь своим умением издеваться над людьми. Когда тебе недвусмысленно намекают, что можно все, мало кто сумеет удержаться.

42
{"b":"25179","o":1}