ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Было раннее утро. Через город мы проехали в армейских бронемоторах. Беззлобно покрикивая, нас выгрузили на лесной опушке и под усиленным конвоем повели в сосновый бор. Солнце быстро поднималось к верхушкам деревьев – вот-вот вырвется из-за их высокого частокола и «зажжет» лес.

А пока разрозненные, негреющие, но ослепительные лучи пробивались сквозь разрывы в кронах и лупили по отвыкшим от яркого света глазам. Лес просыпался. Одна за другой вступали в тревожную перекличку оставшиеся зимовать птицы. Выводил дробь на сухом стволе неутомимый дятел. Пронзительно скрипели на ветру сцепившиеся верхушками сосенки – словно криком кричали.

После тюремной темноты и духоты мы едва держались на ногах, ослепленные солнцем и опьяненные воздухом, который был напитан лесными ароматами. Начальник конвоя, сформированного из солдат комендантской роты, жандармский ротмистр Строев оглядел нас скептически. Он не верил, что эти задохлики сумеют спасти город от безжалостного врага, перед которым спасовала и многотысячная полиция, и целая армейская дивизия, введенная в Каменск по личному приказу Хана.

Солдаты тем временем принялись рубить сухие сосенки, разбивать лагерь, ведь мы проведем под пологом леса не только день, но и целую ночь.

Мы постепенно привыкли к яркому свету, глаза перестали слезиться, и можно было толком осмотреться. Тонкие сосны с красновато-бурой корой высились вокруг, изо всех сил тянулись к солнцу, поднимаясь на двадцать саженей и лишь на самом верху образуя пучок веток – куцую крону. У их подножия росли вперемешку голые кустики черничника и заросли вереска, местами обнажая ярко-зеленые пятна мха и голубовато-серые – лишайника.

Островок бора окружали темные ельники. Чудовища, почуяв нас, должны спуститься с деревьев. Тут-то и начнется схватка. Ночнухи в поисках добычи могут за считанные часы преодолеть десятки верст. Мы выманим их на себя – всю нежить, собравшуюся вокруг Каменска, и покончим с нею разом.

В худшем случае погибнем и мы, и конвой. Невелика потеря, рассудил генерал-губернатор и дал добро, черканув размашисто на топографической карте с красным кружком и синими стрелочками: «Утверждаю. Трофим Чепалов».

Эта «загородная прогулка» запомнилась мне надолго.

Мы напропалую шутили и громко смеялись, пели песни, и мало-помалу это настроение передалось солдатам. Мы словно бы перенеслись в свое бойскаутское детство с летними лагерями в таежной глуши, долгими походами по непролазью и обязательными ночевками в лесу – шумными, слегка бестолковыми, не обходившимися без розыгрышей, а порой и жестоких шуток.

Солдаты нарубили лапника, разожгли костры и кашеварили помаленьку. Дымок и аппетитные запахи витали над лесом, смешиваясь с ароматом мокрого мха и сосновой коры. Заправлял всем старшина конвоя – толстый фельдфебель с лихо закрученными усами. В обед нас потчевали супом из тушенки и гречневой кашей со свиными шкварками. На десерт был настоящий армейский компот из сухофруктов – голубая мечта каждого заключенного.

Мы были чересчур веселы, и ротмистр с подозрением посматривал на расшумевшихся арестантов. Очень ему хотелось притушить наше веселье, но за весь день он ни разу не накинулся на и-чу. Уже в сумерках ротмистр подошел ко мне и, зачем-то козырнув, буркнул:

– Чему радуетесь?

– Ночнух приманиваем. Согласно плану господина генерал-губернатора.

Нас действительно обязали как можно больше шуметь, чтобы ни одна, даже самая глухая, ночнуха нас не прозевала. Ротмистр с сомнением покачал головой и отошел.

Руки и ноги наши были свободны. Вряд ли сторожившие нас солдаты смогли бы оказать серьезное сопротивление, но мы не собирались давать деру. Знали, что существует второе, гораздо более серьезное кольцо окружения, хотя извне до нас не доносилось ни звука.

Заградительный отряд состоял из эскадрона отборных полевых жандармов, роты безжалостных и умелых байкальских пластунов и батареи реактивных бомбометов из личного резерва Хана. Ротмистр Строев предупредил меня, что при малейшем непорядке в нашем лагере, при первом подозрительном движении зафадотрядчики откроют шквальный огонь из десяти станковых пулеметов «саблин», не разбирая, кто свой, кто чужой. Лес забросают бомбами, а потом вычистят по всем правилам борьбы с партизанами.

Конечно, он хотел нас припугнуть. Мы слишком нужны губернатору, чтобы убивать прежде времени.

И-чу, если он трезв и психически здоров, не склонен к самоубийству. И потому мы вели себя смирно – в полном соответствии с заключенной сделкой.

Дело шло к ночи. Чем ниже опускалось солнце, тем мрачнее я становился. С грустью я смотрел на моих ребят, сознавая, какой грех им вскоре придется взять на душу. Грустно мне было глядеть и на беззаботно болтающих, покуривающих на биваке солдатиков. Похоже, они совсем перестали нас бояться, с нами им не страшны были и ноч-нухи. Именно сейчас, впервые за много недель, они избавились от фызущего их страха.

– Что случилось, Игорь? – почувствовав мое настроение, подошел старший ловец Сергей Каргин, занявшийся было сбором сухих веток для выгоревшего костра. Он был вторым по старшинству в нашем отряде и, приключись что со мной, должен возглавить ребят.

– Пока ничего. Но случится… – Я дал понять, что этот разговор не предназначен для посторонних ушей.

– Что от нас требуется? – спросил он одними губами.

– Задавить в себе жалость, – беззвучно ответил я.

Порой мне казалось, что ротмистр Строев догадывается о том, что произойдет в бору под покровом ночи. Он вдруг начинал метаться по лагерю, раза два бегал в заградотряд, о чем-то говорил с его командиром, сутулым полковником в мышиного цвета кавалерийской шинели. Они выходили на «ничейную» поляну, чтоб не слышали ни свои, ни чужие, и я хорошенько разглядел полковника. Ротмистр возвращался успокоенный, но спустя полчаса снова впадал в панику.

«Бедняга… Он не знает, что уже приговорен. При любом раскладе, – вдруг резанула мысль. – Почему я сразу не сообразил? Если мы погибнем, то и конвою не жить. Если же перебьем ночнух – и нас, и конвой выкосят из пулеметов. Живых приказано из леса не выпускать».

Не знаю, что сделают потом с заградотрядом, но нам, свидетелям «ханского» позора, и солдатикам, свидетелям нашей победы, не жить. Все заслуги припишут гению и личной доблести Хана. Это уже вошло в привычку, и пора превратить ее в хорошую традицию. Кто спросит с него за нашу смерть? Даже если о нас вспомнят, всегда можно списать потери на царившую темноту и возникшую панику. Перетрухали жандармы с пластунами, померещилось: ночнухи на них прут – они и давай стрелять…

Солнце опустилось за черный частокол елей. Чернильные тучки испятнали полыхающие бордовым пламенем небеса. Скоро… Уже скоро… Раскочегаренные солдатами костры пылали, ярко освещая пятачок бора с отливающими красным сосновыми стволами. Конвойные то и дело кидались к кучам хвороста и выбегали из мрака с мокроватыми охапками. Они были готовы поддерживать яростный огонь до самого рассвета.

– Пора! – громко, чтоб было слышно охране, объявил я, и парни начали раскладывать на земле боевые амулеты – строго по границе начертанного мною круга.

Амулетов было много – целых пять мешков, и каждый из них в отдельности не имел никакой силы. Это были своего рода обломки букв, из которых нам предстояло выстроить убийственное заклинание. По завершении логической процедуры мы должны будем войти внутрь круга, обретя защиту от нападения ночнух, солдаты же останутся снаружи…

– Никого внутрь не пускать! – таков был мой категорический приказ.

Заклинание возникло на влажной хвое – идеально ровный круг, состоящий из семисот семидесяти семи амулетов. «Буквы» светились неровно, помаргивали. И мне казалось, что это вспыхивают в глазах скопившихся поблизости ночнух отблески огня.

– Погасить костры!!! – рявкнул я, так что услышали в заградотряде.

Никто из конвойных и не думал выполнять мой приказ. Они как заведенные продолжали таскать хворост к кострам.

– Ротмистр! – гаркнул я, выискивая взглядом знакомую, обманчиво неуклюжую фигуру. – Извольте распорядиться!

70
{"b":"25179","o":1}